— Я бы не покончил с собой ни при каких обстоятельствах, — невозмутимо ответил Морошин.

— Не сомневаюсь. Но попробуйте посмотреть на это дело глазами живого человека.

— Я уже смотрел. Она не умела плавать, — сказал следователь. — Для погибшей прыжок в воду был стопроцентным вариантом.

— Все равно ситуация сомнительная. Девушка даже не барахталась в воде, хотя это элементарный инстинкт. Когда подбежали свидетели, она уже утонула. Это произошло практически мгновенно. Может быть, в ее карманах были обнаружены камни или какие-то тяжелые предметы, которые помешали ей всплыть на поверхность?

— Нет, — удивленно ответил Морошин. Это была первая искренняя эмоция, которую я услышала в его голосе.

— Тогда что же? Что обеспечило гарантию результата для нее или ее убийцы?

Морошин молчал. По его лицу пробежала только легкая тень недовольства, когда я произнесла «убийцы». Ну хорошо, смысла поддерживать этот разговор нет. Тем более как бы я ни пыталась обвинить следователя в работе «спустя рукава», твердых доказательств того, что Полина не хотела уходить из жизни, у меня не было.

Я развернулась и пошла по мосту к парковой дорожке, судорожно вытаскивая на ходу телефон и набирая номер такси.

* * *

Меня трясло до самого вечера — от дождя, злости или усилившейся боли в спине, трудно было понять. Я позвонила Саше и выяснила, что Полина действительно не умела плавать.

— Летом она всегда сидела на берегу, когда я ныряла, — со вздохом объяснила Саша, — трусишка такая была. Очень боялась воды.

Положив трубку, я опять задумалась. Человек боится воды, но выбирает именно ее, чтобы свести счеты с жизнью. Что это? Попытка последний раз посмотреть своему страху в глаза и побороть его? Сомнительно. В этот момент человек выбирает то, что проще, и то, что не заставит отступить.

Я заварила себе кофе и, завернувшись в одеяло, положила ноутбук себе на колени. Около получаса я изучала информацию в Сети, и наконец набрала номер знакомого патологоанатома, Рудольфа Вениаминовича. Он был уже на пенсии, выращивал розы в деревне под Тарасовом, но иногда консультировал меня в вопросах, касающихся жизни и смерти.

— Самоутопление? — удивился он, когда я наконец до него дозвонилась. — Крайне маловероятно, деточка. Хотя в наше неспокойное время я уже ничему не удивляюсь.

— А почему маловероятно, Рудольф Вениаминович?

— Дело в том, деточка, — я услышала в динамике скрип двери, стук трости о дощатый пол и звук чиркающей спички, — дело в том, что у нашего организма потрясающая воля к жизни. Даже если человек все уже для себя решил, тело сопротивляется этому решению. В дело вступают инстинкты. При нехватке воздуха человек, что бы он ни задумывал изначально, будет стремиться его восполнить и всплыть на поверхность.

— Я так и думала.

— Если человек решил покончить с собой именно таким способом, он позаботится о том, чтобы помешать себе сохранить жизнь. Обычно связывают себя веревкой по рукам или ногам, перед тем как погрузиться в воду. Либо как-то еще нагружают себя тем, от чего трудно избавиться в воде.

— Камни, например, как Вирджиния Вульф?

— Совершенно верно. Но вот так, просто прыгнув с невысокого моста, еще и в неглубокое место…

— Именно…

— Маловероятно, деточка, — повторил Рудольф Вениаминович.

— А если человек не умеет плавать?

— Все равно.