Хозяйка повела бровями, словно сомневаясь в том, что ее слова кому-нибудь пригодятся.

— Ну… Южаки всегда жили отдельно от всех. В том смысле, что вели себя как затворники. Ни с кем особо не знались, в гости не ходили. Про отца я мало знаю. Большой такой мужик был, рукастый. Дом у них был всем на зависть. Павел Иваныч все умел: и дрова рубить, и лес валить, и коров доить. За грибами ходил — целые бельевые корзины подосиновиков приносил! Жена у него была из нашей деревни — Сима ее звали. Серафима. Незаметная, тихая, скромная. Ни в чем плохом замечена не была. Наши бабы из зависти прозвали ее «мышь бледная».

— Из зависти? — переспросила я.

— Конечно, из зависти. Паша Южный — мужик видный и домовитый. Такого любая бы отхватила, если б могла. Вот только счастье недолгое у них было. Померла она рано. Двоих детишек после себя оставила. Бабы-то наши местные, кто не замужем был, уже и глаз положили на Павла. А он возьми и уедь! Всех с носом оставил. Любил, говорят, жену свою — очень сильно любил.

— Расскажите, пожалуйста, как умерла Серафима?

Женщина нахмурилась:

— История темная получилась. Это летом случилось. Она дома одна была. Муж на работе, дети на каникулах. Кто-то видел, как они у речки за лесом играли. Так вот Сима обедать села. А вечером отец приехал — она уже отошла. Отравилась.

Я коротко взглянула на Морошина, и тот еле заметно кивнул.

— Говорят, Паша рядом с ней нашел пирог с клубникой. Она пекла такой часто и всех угощала.

— А что сказали врачи? Вскрытие было?

— Этого я не знаю. Но бабы сплетничали, что в пироге был крысиный яд.

— Крысиный яд? — повторили мы с Морошиным в унисон.

— Как же он туда попал?

Женщина подняла на меня глаза:

— Мне-то откуда знать?

— А бабы что говорят на этот счет? — вкрадчиво спросил Морошин. Анна Олеговна смущенно отвела глаза.

— Всякое болтают. — Она подумала, прежде чем продолжить, и наконец произнесла с некоторой опаской: — Говорят, ее дочка отравила.

— Регина? — уточнила я, хотя и ежу было понятно, что речь шла именно о ней.

Анна Олеговна молча кивнула и погладила вскочившую на стол серо-белую кошку. Я отодвинула чашку от метущего туда-сюда беспокойного хвоста. Кошка нервно оглядела всех присутствующих и перешла на подоконник, где свернулась клубком между двух горшков с фиалками.

— Девчонка эта очень странная была. Я даже не помню, чтобы у нее тут хорошие друзья были. Если кто-то с ней дружил, то дружба эта недолго длилась. У моей сестры дочка ее ровесница была. Они вроде вместе играли, но тоже недолго. Однажды поссорились, и Таньку тошнило всю ночь. Тогда никто не связал это с Регинкой. Потом уже вспомнили, после того, как Серафима умерла. Потом много чего вспоминалось: мертвые кошки, щенки, овцы. Вокруг деревни словно какая-то мертвая зона была. Никто не понимал, почему животные умирают. Их находили всегда с кровавой пеной у рта. Ребятишки расстраивались. Дошло до того, что кошек-собак все по домам начали запирать. Это в деревне-то!

— На Регину сразу упало подозрение? — спросил Морошин.

— Нет, — женщина помотала головой, — совсем не сразу. Да и как на ребенка-то подумаешь? Тем более на девочку. Она и на лицо была — чистый ангел! Но люди все равно относились к ней настороженно — что-то в ней было не так.

— Вы имеете в виду поведение девочки? — спросила я.

— Взгляд. Взгляд у нее был странный. Она как будто пыталась понять, что у тебя внутри. Разговариваешь с ней и кажется, что она копается в твоих кишках.