Дальше помню, как шел через толпу зевак, каких-то женщин в банных халатах и тапочках, несмотря на октябрь, одна с явным наслаждением сказала: «Видишь, какой пожар! Шесть пожарных машин!». И ей кто-то отвечает: «Не шесть — восемь!», — а она в ответ: «Видишь, какой пожар!».

Снова провал, милицейское оцепление, сержант с усталым лицом, мне: «Нельзя. Туда нельзя. Там опасно. Работают пожарники». Я ему: «Я с этого подъезда». И он тогда: «Ну, проходи». А в глазах — жалость. Дальше — все в копоти, дыма уже нет, только резкий горький запах. Я не ощущаю никаких оттенков пороха, просто дым, едкий дым. Когда сгорает человеческое жилище, дым всегда очень горький. Пропитанный горем. Далее — дядя Саша, в одной майке, стоит посреди газона, подсвеченный уличными фонарями и сиренами, и кричит: «Га-ли-на!». И в другую сторону: «Га-ли-на!». Изо рта его идут клубы пара. Это значит, что сейчас где-то три — пять градусов по Цельсию. Но инея не видно. «Теплая октябрьская ночь», — ловлю я себя на глупых мыслях. Увидев меня, Сан Саныч подходит: «Сережка, слушай, ты Галину не видел? Я в гараже был, когда взорвалось. А она, может, в магазин за кефиром пошла?». Я кручу головой: не видел. Бреду дальше. А сзади — его крик: «Га-ли-на! Га-ля! Где ты?»

У подъезда много пожарных машин. Одна из них стоит там, где раньше был куст сирени. Его больше нет, он смят многотонной техникой. Открытый канализационный люк. Из него торчит какая-то сложная металлическая конструкция, к которой приделаны шланги, идущие от пожарных брандспойтов. Какой-то мужик в форме чрезвычайников отсоединяет один из шлангов этой конструкции и начинает скручивать. С улыбкой говорит милиционеру, дежурящему у входа в подъезд:

— Слышь? Иди подсоби!

— О, а что, демонтируете уже? — спрашиваю я.

— Так пожар уже погасили, — объясняет чрезвычайник. — Да там и гореть уже нечему было. Сколько часов тушили… Шесть? Восемь?

Ему радостно. Для него закончилась работа на сложном объекте.

— Туда можно? Я с третьего, — говорю я милиционеру.

Тот кивает. Протягивает мне мощный фонарик.

— Держи. На третьем может пригодиться. Там в одной квартире даже проводка сгорела, не говоря уже про лампочки.

Я открываю двери подъезда, и мои ноги до колен обдает волной теплой воды, которая льется по ступеням. В воде — какие-то мелкие предметы, куски обгоревших обоев, столярки. Тут очень тепло, и все еще полно дыма. Двери квартиры зека Вити широко открыты — наверное, санитары, которые его спасали, искали и паспорт, без которого не госпитализируют.

«Галина! Галина!» — с улицы слышны крики дяди Саши.

На площадке между первым и вторым этажами — пожарный в полной амуниции, в оранжевом термокостюме и с закопченными баллонами. Он устало прислонился к стене. Говорит в трубку: «Нет, ну я же видел. Я видел, как выглядит взрыв бытового газа. Я видел. А тут — какая-то херня. Два наших чуть не сгорели. Херня какая-то. Полная херня. Струей под напором бьешь, а оно водой не сбивается. Ну! Хер знает, что такое! И температура выше обычной, мы полчаса после ликвидации очага воду лили, чтобы железные конструкции в бетоне остудить, чтобы не поплавились. И искусственная вентиляция, потому что запах какой-то… Хер знает. Три квартиры, одна — в ноль, до коробки!».

Я поднимаюсь выше и вижу, что уголок Сан Саныча не тронут огнем, что Шишкин даже не закоптился, только листья растений пожелтели, увяли и поникли.