– А я знаю, почему он обсуждал с тобой мое семейное положение, – неожиданно заявил Эд после еще одной длинной паузы. – Он положил на тебя глаз. Ты ему понравилась, черт возьми. Вот он и решил настроить тебя против меня. Потихоньку, разумеется. Пошел на мягких лапах. Взялся за подготовительную работу.

– Не неси ахинею! Что за бред… Я не знаю другого человека, которому я бы так активно не понравилась. Он смотрел на меня, как на мокрицу!

– Ну… Это такой стиль. Сначала он делает вид, что ты вызываешь у него отвращение, говорит гадости, а потом в одну секунду заводится и заваливает тебя прямо там, где возжелается.

– …При этом страстно хрюкая.

– Что?

Саманта расхохоталась и уткнулась головой Эду в колени.

– Хрюкая! Твой Хейден похож на сильно исхудавшую свинью, которую морили голодом и заставляли бегать кроссы!

Стараясь оставаться надутым, Эд пару раз глухо фыркнул, но потом все же не выдержал и тоже засмеялся.

– Значит, он тебе не понравился? – уточнил он повеселевшим голосом, обхватывая всей пятерней маленькое ухо Саманты.

– Эд… Разве есть на этом свете мужчина, которого можно было бы даже отчасти сравнить с тобой? Хоть под этими одеяльными золотыми звездами, хоть под теми, что на небе? Только ухо мне не оторви… Сокровище мое косолапое…

– Черт, детка… – Эд стащил ее со своих колен и одним легким движением развернул в другую сторону. – Ты моя… Моя!..

Ощутив прикосновение его теплых губ, Саманта счастливо смежила веки. На ее намучившуюся за этот день душу снизошел блаженный покой – пусть временный, но зато насыщенный жаркой истомой. Она чувствовала, что активизировавшийся Эд интуитивно вкладывает в свои слова двойной смысл: доказывает сам себе, что Саманте придан статус его личной собственности, и одновременно доказывает ей неверность заявлений Хейдена. Как ни странно, и то и другое льстило ее самолюбию.

Однако все эти шопинговые развлечения не могли утолить обуревавшую ее тоску, от которой можно было сойти с ума. Да, когда появлялся Эд, ставилась кассета с записью какой-нибудь его излюбленной группы и разжигался огромный камин, дом оживал – все вокруг начинало играть яркими красками, а Саманта возбуждалась, как ребенок, и принималась суматошно веселиться, петь, изображать зверей, пародировать популярных актеров: к ней словно очень ненадолго возвращалось радостное рекламно-сценическое детство. В такие минуты даже черные тяжеловесные бревна она видела в ином свете. А еще бывали дивные вечера, когда они вдвоем отправлялись куда-нибудь развлечься, ужинали и танцевали в очередном шумном заведении и без умолку болтали обо всем на свете. И в сердце снова пылал июль, и глаза Эда лучились, как раньше, и ночи были такими долгими, сладкими, сумасбродными… Но он приезжал далеко не каждый день, а в его отсутствие она по большей части сидела на втором этаже, читала все подряд, слушала свою любимую музыку, смотрела одни и те же фильмы, а с наступлением темноты напряженно размышляла, верно ли она поступила. Изменится ли ситуация в лучшую сторону? Впрочем, едва ей являлась эта крамольная мысль, Саманта гнала ее прочь, объясняя самой себе, что прошло еще слишком мало времени – так быстро ничего измениться не может. Пока что следует просто регулярно подбрасывать дрова в топку своей любви и ждать – ждать столько, сколько придется. Главное – перетерпеть отвратительные октябрь и ноябрь, самое промозглое, темное, мерзкое время года, навевающее аналогичные мысли. Потом выпадет снег, и сразу станет веселее. А потом придет Рождество, и тут уж возможно всякое.

Гораздо сложнее было отогнать еще одну – куда более скверную – мысль.