– Что ты несешь, Эд? Что ты несешь?! Как ты можешь говорить такие вещи? По-твоему, я проводила время с каким-то монстром, и он после секса дал мне в глаз? Тебе самому не тошно от этой чуши?

– Я понятия не имею, кто это сделал и зачем! – заорал Эд так, что в витринке напольных часов зазвенели стекла. – Может, один из твоих бывших телеприятелей, который не простил тебе ухода! Но только это след кулака! Я же вижу! Я знаю, как он выглядит!

Возражать – ни по-хорошему, ни по-плохому – не было сил. Саманта почувствовала, что сейчас разрыдается. В неиствующем океане прочных опор не наблюдалось: все соломинки летели по волнам переломанные. Она издала пронзительный вопль, перекрывая рев Эда, несколько раз отчаянно топнула ногой и звенящим голосом закричала на весь дом:

– Ах, ты видишь?! Ты знаешь?! Ну тогда давай и ты ударь меня! Со всей силой, как на корте! Сожми свой чугунный кулачок и поставь мне под левым глазом второй фонарь! Давай, сделай из меня панду!!!

Последняя фраза произвела необычайный эффект. Эд словно разом не просто протрезвел, но и единым махом снял с Саманты все обвинения, поверив каждому ее слову полностью и безоговорочно. И доискиваться логики не стоило: в этом был весь Эд, которого собственные измышления порой уводили куда-то в заоблачные выси, а потом словно по волшебству в момент покидали. Он приземлялся на грешную землю, а все изощреннейшие фантазии в ту же секунду стирались из его памяти, соображений и намерений. Он несколько раз моргнул, хлопнулся на массивный стул и вдруг громко расхохотался. Саманта смотрела на него с яростью – она не была склонна так быстро забывать все высказанные мерзости.

– О-о-о… – простонал Эд сквозь смех, – из тебя получилась бы такая прелестная пандочка… Розовенькая, аппетитненькая, в кудряшках… А вместо синих глазок огромные черно-фиолетовые пончики… Я прямо так и вижу, как ты сидишь голышом в зарослях бамбука и с очень серьезным видом грызешь молодой стебелек… Хотя нет, ты его своими зубками не разжуешь. Придется для размягчения совать в гриль. О-о-о!

Эд захохотал пуще прежнего. Обстановка разряжалась просто на глазах. Саманте оставалось выбирать: или засмеяться вместе с этим ненормальным и подвести черту под эпизодом, отыгранным в их домашнем театре абсурда, или продолжать дуться еще пару часов. Она не стала уподобляться Эду и выбрала первый вариант. Только вот слой мутного ила на дне ее чувств вырос за этот вечер дюйма на три, не меньше.

В начале ноября Эд отправился в Европу на какой-то очередной турнир. Он выступил там вполне достойно: прошел целых два круга и вылетел лишь в третьем, расколоченный в пух и прах молодым немецким теннисистом – на редкость безмятежным бледным юношей с прилизанными темными волосами, которому все в один голос пророчили большое и славное будущее.

По возвращении Эд два дня не вылезал из дома – отсыпался, регулярно звонил истосковавшейся Саманте и докладывал ей, что его организм плавно плывет по часовым поясам обратно, к исходной точке. Наконец поздно вечером он сообщил, что выезжает – Саманта бросилась пудриться и красить ресницы, но ей пришлось переделывать макияж несколько раз: от спешки у нее дрожали руки, она регулярно чиркала тушью по собственным щекам, а потом никак не могла стереть очередную кляксу влажной салфеткой. Да и сердце у нее было не на месте: дождь, который лил весь день, к вечеру трансформировался в мокрый снег, заносивший дороги льдистыми, на ходу раскисающими хлопьями, а Эд просто не умел ездить осторожно и не признавал поправок на погоду. Когда Саманта услышала рычание подъезжающей машины, она за–крыла глаза и быстро вознесла хвалу небесам – он вернулся, оказался цел и невредим, а через несколько секунд он будет с ней.

– Будешь ужинать? – спросила она после неизбежной порции приветственных нежностей.