– Послушай, милый… Но если ты будешь работать в ежедневном режиме, как обычный клерк, ты ведь не сможешь часто приезжать… А как же я?

Эд энергично похлопал ее по бедру, повернулся к стене и глухо отозвался:

– Придумаем что-нибудь.

– Но, Эд… Я с ума схожу от тоски, мне так одиноко без тебя, я хочу видеть тебя чаще.

– Я приезжаю настолько часто, насколько могу. Я тоже без тебя скучаю.

– Мне бывает страшно одной…

– Ну уж бояться точно нечего.

– А по ночам мне холодно…

– В шкафу лежит второе одеяло. Возьми его. Я уже сказал, детка: придумаем что-нибудь. И давай поговорим завтра – я засыпаю.

Через несколько минут его мерное дыхание возвестило, что он и в самом деле заснул. А Саманта лежала с открытыми глазами и смотрела на люстру-шар над кроватью, в темноте напоминающую зловещее осиное гнездо. В ее голове безостановочно крутились слова «дом», «семья», «тесть», «будущее», «бизнес» – они складывались в какие-то странные узоры, распадались, перетасовывались и опять сплетались воедино. Потом вдруг к этим словам присоединились еще два: «тайная содержанка». О господи, неужели? Саманта закрыла лицо руками и передернулась, словно по ее телу прошла судорога. Даже если вынести за скобки слово «семья», где ее дом? Где ее будущее? Все брошено к его ногам? Она птичка в золотой клетке? А он владычествующий падишах, снисходительно пользующийся ею, как наложницей, в свободные от дел, спорта и семьи вечера? Ее ладони плотнее прижались к лицу, сквозь пальцы просочились горячие слезы. Она ведь любит его! Любит каждый дюйм великолепного рельефного тела, его жесты, манеру говорить и смеяться, нелепую медвежью походку. Любит, несмотря ни на что! Но у нее достанет сил раздавить свое чувство, как ядовитого паука. Он увидит… Она докажет ему, что у нее есть и гордость, и чувство собственного достоинства, и право на полноценную жизнь!

Спать Саманта не могла. Нескончаемый разговор с самой собой, ведшийся беззвучно, но в гневно-патетическом ключе и на повышенных тонах, подстегивал ее и, наконец, довел до такой степени нервозной взвинченности, что Саманта чуть не начала подпрыгивать на кровати. Она крутилась, вертелась и напряженно ждала, когда кромешную ночную тьму размоет блеклый рассвет. Около пяти она тихонько встала и стала собирать дорожную сумку, стараясь не смотреть на крепко спавшего Эда. Ее трясло как в лихорадке, зуб не попадал на зуб, и даже два шерстяных свитера, надетых один поверх другого, не помогли унять эту мучительную гадкую дрожь. Еще через час воздух за окном стал сиренево-серым, уже можно было различить вдалеке, за пределами владений Эда, группку понурых отсыревших тополей, голые ветки которых подрагивали так же знобко, как ледяные пальцы Саманты.

Бесшумно спустившись вниз, она обмотала шею шарфом, подтянула молнию теплой куртки до самого носа, потом забросила на плечо сумку (в последний момент она попыталась сообразить, что именно туда положила, но не смогла этого припомнить) и так же осторожно вышла за дверь.

Холодный промозглый воздух не освежил ее, а, напротив, как-то странно оглушил: дышать стало тяжелее, а дрожь только усилилась. Хорошо еще, дождь со снегом ночью прекратился. Саманта немножко постояла на месте, потом прерывисто вздохнула, упрямо поддернула сумку и потащилась прямо по лужам, покрытым морщинистой ледяной пенкой, – прочь из этого проклятого места. Пусть, пусть он увидит!..

До магистрального шоссе ничего не стоило дойти пешком, а там уж можно будет остановить первую попавшуюся попутную машину и автостопом добраться до города.