Он засмеялся.

– Не извиняйся, я и есть старый козел. И я не хотел тебя обидеть. Теперь я тобой почти восхищаюсь… Слушай-ка… Терпеть не могу ковыряться в чужих сердечных делах, но тебе стоит это знать. Жена Эда беременна. Уже три месяца. И у нее очень тяжелая беременность: в начале января она лежала в больнице, сейчас дома, но ей ужасно плохо… Возможно, из этого стоит сделать какие-то выводы? А? Изменить ситуацию таким образом, чтобы вам обеим стало легче? Пусть не сразу, но со временем. Саманта, я скажу тебе сейчас фразу, которая настолько же банальна, насколько и незыблемо верна: время лечит все.

Саманта молча опустилась в кресло рядом с холодным дремлющим камином и сложила руки на коленях, как для молитвы. Так вот почему тогда, сразу после Нового года, Эд приезжал с дочкой, зачем вез ее к теще, отчего так суетился… И понятно, почему он теперь все время словно на иголках. Ну что ж… Пусть во всем винит себя. Или не винит, – может, он хочет иметь много детишек. В душе разрасталась огромная черная дыра, в которую со свистом втягивались и исчезали бесследно и горько-сладкие воспоминания, и еще чуть-чуть будоражащие надежды. Оставалась пустота – гладкая и беззвучная.

Хейден слегка наклонился и положил руку ей на плечо.

– Вот такие дела… А я тебя предупреждал еще осенью. Все-таки второй ребенок. Подумай, стоит ли продолжать биться головой об лед. Может, найдешь своей хорошенькой кудрявой головке лучшее применение?

– Может, и найду, – ответила Саманта уже вполне миролюбиво, но не поднимая глаз.

Ах, Эд, сероглазый… Никуда он не денется из своего круга. Они – разные солнечные системы со своими планетами, кометами, спутниками… Они не пересекутся в бесконечности – как параллельные прямые. Это она запомнила из ненавистной математики. Ах, Эд, неужели стоило так эгоистично покупать ее на время и даже не думать о будущем? Ну, теперь все равно. Эпоха правления Эда Первого и Последнего кончилась. Сумасбродный и невероятный этап ее жизни, когда она в последний раз сотворила себе кумира, идола, божество, завершился, боготворимое изваяние было вдребезги разбито.

Ее второй уход из этого дома был не демонстративным, но окончательным. Она попросила Хейдена помочь, без суеты собрала сумки, потом они затолкали все ее барахло в его мощный внедорожник, и он повез Саманту в прежний полузабытый мир. Когда машина медленно отъезжала от ворот усадьбы, Саманта ни разу не оглянулась. Она упорно смотрела на высокий тополь, с веток которого капала талая вода. Начиналась весна, круг завершился, и в эту пору обновления следовало стряхнуть с себя столь долгое наваждение, по-змеиному выползти из старой кожи и начать новую жизнь. Как бы ни было больно.

Больше Эд не стал ее догонять. Это не она уехала от него, это он уехал дальше по сверкающей трассе, а она осталась лежать на обочине, как сплющенная пластиковая бутылка из под кока-колы. Он позвонил ей только один раз и спросил, действительно ли между ними все кончено? Она уронила в ответ: «Да».

– Ну что ж, – сказал Эд после небольшой паузы. – Тогда счастливо тебе. Пока. – И положил трубку.

Только услышав короткие гудки, Саманта смогла наконец заплакать и плакала невыносимо долго, отчаянно, навзрыд, хороня в своем сердце несбывшееся счастье.

Она вернулась на телевидение (к счастью, незабытую блудную дочь здесь встретили с распростертыми объятиями), с легкостью устроилась в редакцию развлекательных программ и занялась своим любимым делом, стараясь не оглядываться назад – как тогда, у ворот усадьбы. В конце лета она познакомилась со студентом-медиком, который был младше ее на шесть лет и, возможно, по этой причине (а впрочем, какая разница?) заискивал перед Самантой, смотря на нее снизу вверх. Наслышавшись историй о цинизме начинающих юных лекарей, Саманта ждала непристойно-философских шуток, но юноша и не думал их отпускать.