А затем началась абсолютно новая глава ее жизни: Саманта стала стремительно делать карьеру. Она взяла разгон с поста редактора одной из многочисленных телевикторин, в которой недалекие жадные люди пытались, тыкая пальцем в небо, при помощи удачного ответа всего на один вопрос в секунду разбогатеть. Через год она стала помощником режиссера передачи, а еще через три режиссером. Внешне в ней не осталось ничего от той восторженной открытой девочки, какой она была когда-то, – она обернулась жесткой, пропитанной сарказмом лицемеркой. Ту Саманту она спрятала в самых дальних уголках своей души, чтобы ни–кто не смог до нее добраться. В ходе рабочего процесса она с очаровательной улыбкой называла всех дорогушами и милыми, но в душе презирала. Ведущего – напыщенного, самодовольного придурка. Тупых зрителей. Восторженных игроков. Она уважала только осветителей и операторов, честно делавших свое дело.

Саманта больше не хотела создать семью, обзавестись долговременным любовником, она начала ценить свое одиночество и научилась наслаждаться свободой во всех ее разнообразнейших проявлениях. Порой ей приходилось преодолевать тоску и тягостную хандру, но об этом никто не знал. Теперь это была независимая деловая женщина, прекрасно знавшая свое дело и обладавшая железной хваткой – не в отношениях с противоположным полом, а в работе.

Но все это произошло потом. А в тот мартовский погожий день, когда из-за зимних туч впервые выглянуло заспанное солнце, Саманта сидела в машине Хейдена и безучастно смотрела на мчавшиеся навстречу деревья. Она восхищалась бесподобной язвительной Джоди пять лет, ласковым умницей Роем полтора года, великолепным глянцевым Эдом девять месяцев. Умение восторгаться осыпалось с нее прошлогодней хвоей, и Саманта с горечью осознавала, что скорее всего уже никогда и ни на кого не сможет смотреть с таким слепым поклонением и обожанием. Она чувствовала: юноше–ский романтизм высосан из нее до последней капли, она опустошена настолько, что сама себе кажется полой, очень хрупкой, тонкостенной сферой. Возможно, со временем, когда утихнет боль, а воспоминания плотно утрамбуются где-то на дне памяти, эта сфера заполнится какими-то другими чувствами. Но только не такими свежими, пронзительными, всеобъемлющими, накрывающими весь мир. Да вообще не теми, похожими на морской ветер, которые она умела испытывать в юности. Которая, похоже, завершилась. Начиналась долгая эпоха зрелости.

– Извини, дорогая, – прогундосил он в трубку еще более уныло, чем обычно, – но сегодняшняя встреча срывается: меня накрыл грипп. О-о-ох… Самое ужасное в болезнях с высокой температурой – это ночи, а самое ужасное в ночах – сны. Полубред, полуужас… Знаешь, что мне приснилось сегодня? Я видел маленьких совят, одетых в костюмчики Санта-Клауса. Они шли строем, нес–ли на плечах зазубренные секиры, а замогильный голос за кадром повторял: «Шарики для кухни, шарики для кухни»…

Саманта не смогла удержаться и расхохоталась.

– Оскар, продай эту идею в какое-нибудь рекламное агентство! Они за нее ухватятся обеими руками. Под твоих марширующих совят можно подверстать любой товар. Соевый соус, консервированный горошек, средство для мытья кафеля, наконец! Шарики для кухни… Бедный, бедный Оскар… Откуда же взялись совята? Ты не читал на ночь «Гарри Поттера»?

– Я перечитывал «Марию Стюарт» Цвейга. Я всегда читаю биографическую прозу, когда болею, – она умиротворяет…

– Конечно, особенно «Мария Стюарт».