Это было нудное, утомительное занятие, ведь мне не нужно было ничего делать, только ходить и наблюдать. В начале марта я даже попросил Крисафия освободить меня, но он отказался, сославшись на императора, который был непреклонен в том, что необходимо устранить любой возможный риск. Так что я продолжал выполнять эту работу, хорошо оплачиваемую, но не приносящую удовлетворения.

В эти мрачные дни, когда зима все еще удерживала свои бастионы против наступления весны, единственным утешением стала наша дружба с Анной. Хотя Анна и не могла простить мне авантюру с Фомой, она все-таки приняла мое приглашение на обед перед Великим постом, затем пришла еще и еще раз и вскоре стала являться к нам без всякого приглашения. В нашем доме она была желанным гостем и проводила у нас целые вечера. Если монахи в монастыре и мои соседи по улице имели что-то против этого, они не выражали своего недовольства вслух. Те, кто хорошо знал нашу семью, заявляли, что присутствие женщины в доме — большое благо для моих дочерей, которым всегда не хватало внимания со стороны отца, вечно занятого делами. Вероятно, они были правы, потому что моим девочкам эта зима далась нелегко, а Анна умела успокоить и подбодрить их. В последнее время Елена держалась особенно замкнуто и даже перестала пикироваться со мной по поводу устройства ее замужества. И это было кстати: ни одно приличное семейство не стало бы заключать брачных союзов в столь ненадежное время.

А оно было ненадежным: все восемь недель Великого поста нам казалось, что мы сидим на ворохе сухой лучины для растопки, на которую то и дело сыплются искры. Например, произошла крупная стычка с вновь прибывшими варварами, не желавшими оставаться в Сосфении на Мраморном море. Ходили слухи, что император на всякий случай собрал близ Филеи, находившейся на расстоянии одного дневного перехода от города, большую армию. Торговцы поговаривали, что эпарх приказал существенно ограничить объемы доставлявшихся варварам товаров, дабы склонить франков к повиновению. Ни одна из этих искр не привела к пожару, однако все понимали, что ситуация может измениться в любое мгновение.

В Великую среду, то есть в среду на Пасхальной седмице, последней неделе поста, паутина, которой император опутал варваров, начала распутываться. Вернувшись с вечерней службы, Анна, я и мои дочери сели ужинать и, как зачастую случалось в последнее время, принялись обсуждать возможности нашего избавления от варваров.

— Папа, — обратилась ко мне Елена, — ты целыми днями находишься во дворце. Что там слышно о варварах?

В присутствии Анны моя дочь вела себя куда сдержаннее и благоразумнее, чем обычно.

— Почти то же, что и повсюду на улицах. В этом смысле сановники мало чем отличаются от бакалейщиков. Правда, сегодня один торговец зерном шепнул мне на ухо, что получил приказ прекратить продажу зерна варварам. Если они не начнут выращивать собственную пшеницу, то умрут от голода. Я знаю, что им уже две недели не привозят фуража.

Анна доела свою похлебку.

— Мне кажется, это глупо. Моя двоюродная сестра, которая живет в Пикридии, говорит, что франки день ото дня становятся все наглее и наглее. Вчера они оставили свой лагерь и ворвались в их деревню. Печенеги с трудом их остановили.

— Почему же они не уходят? — спросила Зоя. — Наши стены слишком высоки для нас, а армия слишком сильна. Зачем же им оставаться здесь и делать нас несчастными?

Я положил руку на ее маленький, крепко сжатый кулачок.

— Потому что и им, и императору нужно одно и то же — наши утраченные земли в Азии, и никто не хочет уступать.