— У дворца много ворот, — ответил командир, не поворачивая головы. — У каждых ворот свое назначение. Существует даже особый вход для торговцев рыбой. — Немного помолчав, он добавил: — Чтобы вони было поменьше.

Стена, возвышавшаяся над нами и уходившая куда-то в бесконечность, насколько хватал глаз, была испещрена арками и украшена самыми разнообразными языческими и священными статуями. Мы двигались вдоль нее, пока не достигли железных ворот, дверь в которых почему-то оказалась незапертой. Какое-то время мы шли в полной темноте, сопровождаемые отзвуками наших шагов по камню; затем над нашими головами вновь открылось вечернее небо, приобретшее багровый оттенок, и я почувствовал, как между ремешками сандалий просачивается теплый песок. Мы очутились на арене ипподрома, на беговой дорожке, взрыхленной копытами лошадей. Арена была пуста, и молчание сотен тысяч отсутствующих зрителей только усугубляло давящую огромность пространства. Центральная перегородка арены ощетинилась множеством колонн и обелисков, похожих на связки копий.

— Идем, — сказал командир, голос которого потерял звучность в этой гнетущей атмосфере.

Увязая по щиколотку в желтоватом песке, мы перешли через дорожку и поднялись по узкой лестнице, прорезавшей центральную перегородку. Вскоре мы оказались прямо под монументами, походившими на пальцы гигантской руки, и на какое-то мгновение я вообразил, что они сжимаются вокруг нас в каменный кулак. Это было забавное видение, но я не смог сдержать дрожи.

Мои провожатые, несмотря на свой исполинский рост, тоже чувствовали себя здесь крайне неуютно. Впрочем, мы быстро перевалили через перегородку и опять спустились на арену, оказавшись на дальней стороне стадиона. Немного пройдя по дорожке в направлении противоположной стены, мы стали взбираться по ступеням, шедшим между рядами пустых скамей. Ступени привели нас на террасу, с которой наверх уходило сразу несколько причудливо извивающихся лестниц. Небо совсем потемнело, лишь узкий серп луны выглядывал из-за стены, однако и в этом мраке воины продолжали ступать так же уверенно. В конце концов, запыхавшись и полностью потеряв ориентацию, я оказался на широком балконе, откуда открывался превосходный вид на арену ипподрома.

— Добро пожаловать в Кафизму, — произнес рыжеволосый варяг.

Я едва не разинул рот от изумления. Да, я знал, что меня ведут во дворец, но полагал, что мы войдем в него через какую-нибудь боковую дверь и окажемся во внутреннем дворике покоев одного из дворцовых сановников, но уж никак не в Кафизме — парадной императорской ложе, с высоты которой император являл восхищенному миру свое недоступное величие. Я и сам не один десяток раз видел его в этой ложе, правда, с изрядного расстояния.

Один из гвардейцев зажег висевшее на потолке паникадило, и оно тут же заблистало всеми стеклышками и золотыми цепочками, освещая искрящиеся золотом мозаики над арками и пустой вызолоченный трон в самом центре ложи. Внезапно я оказался в окружении целого войска царей и героев — их мерцающие в неверном свете изображения готовы были соскочить с золотого фона стен, а огромные старинные колесницы неслись прямо на меня, словно хотели унести меня на небо, как пророка Илию.

— Деметрий, открыватель тайн? Осветитель теней? Истолкователь откровений?

Голос, обратившийся ко мне, был сладок, будто мед, но при первых же словах я сжался, как кошка: мне показалось, что он исходит из самих стен. В нем не было ни угрозы, ни злобы, однако я с дрожью в сердце обратил взгляд к источнику этого голоса — и на какой-то миг испугался, что стены действительно ожили, ибо сразу заметил фигуру, выдвинувшуюся из золотых теней. Только когда обладатель голоса вышел на свет, я увидел, что это безбородый мужчина с круглой головой, облаченный в дорогие одежды, расшитые драгоценными каменьями и знаками отличия сановника высшего уровня.