Но у нас ничего не вышло. Засевшие на крышах лучники вновь выпустили град стрел по печенегам, внимание которых было приковано к приближающимся всадникам. Оказавшись между двух огней и не зная, куда повернуться, беспомощные печенеги гибли. Сигурд носился между ними, пытаясь отдавать команды, но о каком-то сопротивлении уже не могло идти и речи.

Конники обрушились на нас шквалом копий и мечей. Они кололи, рубили и кромсали всех, кто попадался им на пути. Один из них пронесся совсем рядом со мной, но меня спасло то, что удар его меча приняла на себя стена, к которой я оказался прижат. Я слепо замахнулся собственным мечом, однако всадник пронесся мимо, и я лишь разрубил воздух. Потом пространство вокруг нас расчистилось, и я вывалился на улицу. Земля была покрыта кровью, щитами и телами поверженных воинов. Иные из них смогли подняться на ноги, но большинство остались лежать. Посреди этой кровавой резни стоял неколебимый, словно утес, Сигурд, вытаскивая топор из груди зарубленного им франка и выкрикивая команды, которых почти никто не слушал. Возле моих ног в землю впилась стрела, и я отпрянул назад, но у лучников, видимо, действительно кончились боеприпасы и они ограничивались единичными выстрелами.

Я махнул рукой в конец улицы, где кавалерия готовилась к повторной атаке, и выкрикнул:

— Следующая атака сметет и нас. Нам нечего им противопоставить.

— Я буду драться до последнего! — ответил Сигурд. Его лицо побагровело от чужой крови и собственного гнева. — Сдаться им — это бесчестье!

— Еще большее бесчестье — оставить моих дочерей сиротами. Хочешь умереть за императора — умри, только не трать последние силы на подобную болтовню! Для варваров мы ценнее в качестве заложников, а не трупов.

Франкские конники, державшие копья наперевес, уже пришпоривали коней. Их отделяли от нас какие-то мгновения.

— Варяги никогда не сдаются! — дико завопил Сигурд. — С поля боя нас можно только унести! Стой и дерись!

Его призыва никто не услышал. Я не знаю, действительно ли варяги привыкли сражаться до последнего, но печенеги такой привычкой явно не обладали. Оставшиеся в живых побросали оружие и подняли руки вверх. Сначала мне показалось, что франки не пощадят печенегов, однако в последний момент они просто взяли их в кольцо. Сражаться пытался один только Сигурд, но и он почти сразу лишился своего топора и тоже вынужден был сдаться.

Варвары не разговаривали с нами, за них говорили их копья. Часть конников поехала вперед, часть подгоняла нас сзади. Нам даже не дали времени, чтобы поднять с земли раненых, и многие из них были заживо растоптаны копытами лошадей. Стыд и ярость были написаны на наших лицах, но мы были бессильны: франки тут же изрубили бы нас.

Нас погнали, как свиней, к городской площади. Телеги с зерном исчезли, разумеется полностью освобожденные от груза, но толпа неизмеримо выросла. Видя радостное оживление вокруг, я внезапно понял, что нас здесь ждали, точно так же как ожидали нас и лучники и кавалерия. Мне было больно думать, с какой легкостью нас заманили в ловушку.

На дальней стороне площади были составлены вместе четыре стола, образуя некое подобие помоста, на котором стояла дюжина одетых в латы франкских командиров.