Изнывая от боли и ярости, я добрался до главной дороги, но тут же потерял равновесие и рухнул возле дорожного столба, который сообщал, что от Милиона меня отделяют три мили.

— С тобой все в порядке?

Открыв глаза, я обнаружил, что сижу на обочине Эгнациевой дороги, прислонившись спиной к дорожному столбу, а голова мальчика лежит у меня на коленях. Его лицо казалось спокойным — во всяком случае, более спокойным, чем израненное тело, — но оно побледнело и покрылось испариной. Я коснулся рукой его щеки и почувствовал ужасный холод.

— С тобой все в порядке?

Я поднял глаза и взглянул на обладателя этого настойчивого голоса. Передо мною стоял возница в широкополой шляпе, а за его спиной виднелась повозка, груженная глиняными горшками.

— Более или менее. А вот мальчишке плохо. Ему нужен врач.

Возница кивнул:

— Врач есть в монастыре Святого Андрея. Я еду на кладбище и мог бы довезти его до монастыря на своей телеге.

— На кладбище нам пока рановато, — ответил я с чувством. — А вот в монастырь мы, пожалуй, поедем.

Мы осторожно положили мальчика прямо на горшки, наполненные ладаном и какими-то мазями, и двинулись вперед с такой скоростью, чтобы не растрясти его раны на ухабистой дороге.

— Для чего предназначены твои благовония? — спросил я у возницы, решив скоротать время за разговором.

— Они для мертвых, — мрачно ответил тот. — Их тела намащивают благовониями.

Остаток пути мы молчали, благо путь оказался недолгим. Возница свернул с дороги и въехал под низкую арку монастырских ворот в замкнутый дворик, стены которого были выбелены известью. Мы осторожно переложили мальчика на каменные плиты. Я заплатил вознице два обола, и он тут же отправился дальше.

Появившийся во дворике монах взглянул на меня с неодобрением.

— Братия на молитве, — сообщил он. — Просителей мы принимаем только после девяти.

— Мое прошение не терпит отлагательств. — Слишком изможденный, чтобы спорить, я указал рукой на лежащего парнишку. — Если Бог не желает выслушать мою мольбу, то, возможно, к ней прислушается ваш врач.

Наверное, это прозвучало как богохульство, но мне было уже все равно. Монах возмущенно фыркнул и куда-то удалился.

Колокол пробил восемь раз, и монахи один за другим стали выходить из церкви. Никто из них даже не посмотрел в нашу сторону. Я наблюдал за тем, как они проходят мимо, и во мне закипала ярость. Мне хотелось крикнуть в их надменные лица: «Где же ваше христианское милосердие?» В этот момент во дворике появилась новая фигура — прислужница в простом зеленом платье, стянутом на талии шелковым шнуром. Я удивился, увидев ее, поскольку полагал, что в монастыре домашней работой занимаются послушники. Но по крайней мере, она обратила на нас внимание, и за одно это я был ей благодарен.

— Это ты спрашивал врача? — спросила она без всякого стеснения, ожидаемого от особы ее пола и общественного положения.

— Да. Ты можешь его привести? Мальчик вот-вот умрет.

— Я вижу.

Она опустилась на колени возле парнишки, пощупала его пульс и приложила ладонь к его лбу.