Сигурд, по-видимому, разделял мои опасения. Когда мы остановились на лесной поляне, чтобы отобедать, он выставил по ее краям четверых дозорных. Наши лошадки мирно пощипывали травку, но даже открытое небо над головой не подняло нашего настроения, и мы торопились поскорее расправиться с нашей нехитрой снедью.

— Скорее бы Рождество, — нарушил молчание Сигурд. — Праздник рождения Христова. Как говорится, не хлебом единым жив человек, а уж солдат тем более не может жить на одном хлебе.

— До праздника осталось всего десять дней, — успокоил его Элрик. — Тогда и отъедимся.

— Если только нам посчастливится вернуться отсюда живыми. — Сигурд выплюнул оливковую косточку. — Если этот парень доведет нас до нужного места и не сбежит при первой же возможности.

Тем временем Фома, равнодушный к нашим словам, лакомился принесенными мною финиками. Повязка, которую Анна наложила на его ногу, оставалась сухой, хотя мы проделали верхом немалое расстояние, и я надеялся, что благодаря свежему воздуху и смене обстановки щеки его немного порозовеют. Когда я увидел его впервые, он одной ногой стоял в могиле, но теперь дело явно шло на поправку. Меня поразило то, что он одновременно казался и юным, и умудренным жизнью. Как это зачастую бывает у подростков, руки и ноги были длинноваты для его тела, однако он обладал достаточной силой, чтобы управляться с арбалетом. Гладкое, лишенное растительности лицо, обещавшее через год или два удивить суровой красотой, и светлые нечесаные волосы, развевавшиеся на ветру, выдавали его юный возраст. Однако в голубых глазах застыла непреходящая боль, делавшая его старше. Чувствовалось, что ему знакома горечь утраты. Но сейчас, в этой пасторальной обстановке, он казался безмятежным.

— И что же дальше?

Слова Сигурда вновь отвлекли меня от раздумий. На сей раз он обращался не ко мне, а к отцу Григорию.

Священник кивнул и, повернувшись к мальчику, обменялся с ним парой коротких фраз на неведомом мне языке, после чего сообщил недовольным голосом:

— Он утверждает, что сможет найти этот дом. Он запомнил дорогу.

— Он что, разматывал клубок, как Тесей в лабиринте? — презрительно усмехнулся Сигурд. — Или, быть может, он понимает язык птиц?

Григорий перевел и этот вопрос, причем, насколько я мог судить, без всякого оттенка сарказма.

— Он говорит, что не собирался проводить остаток жизни в столичных трущобах и потому пытался запоминать каждую тропку, чтобы при случае сбежать.

— Тогда не будем мешкать. В лесу смеркается рано, — буркнул Сигурд, усаживаясь на коня. — Даже с самой замечательной памятью он не найдет этот дом в темноте.

Мы опять отправились в путь, по-прежнему почти никого не встречая на пустынной дороге. Часа через два наши лошадки заметно подустали, а отец Григорий перестал жаловаться вслух на свою горемычную долю. Мне пришлось пару раз обернуться, чтобы удостовериться, что лошадь не сбросила его в кусты.