Она строго взглянула на Прохора Михайловича, который изобразил, что закрывает рот на замок.

Почему-то у Ильи даже не возникло протеста, когда Катя сунула ему в рот ложку супа и промокнула его губы бумажной салфеткой. В этот момент он был не здесь… Речной чайкой его несло над Томью, которая издали, по памяти, казалась куда более широкой и чистой, чем была на самом деле. Потом он полз вверх по крутому склону обрыва, цепляясь за торчащие из почвы корни деревьев. А крепкие сибирские сосны перешептывались наверху и торопили его – allegro! Но там, на присыпанной хвоей траве, он почувствовал, что уже никуда не нужно спешить, ничего не надо искать, бегая по свету… Она уже здесь, с ним.

Он сжал Катину руку и только сейчас обнаружил, что они на заднем сиденье машины Русакова. Илья завертел головой:

– А где мы? А давно мы?

Рассмеявшись, Катя чмокнула его в щеку:

– Слушай, какое это удовольствие – смотреть, как ты пишешь…

– Ну! – смутился он. – Ты же и сама пишешь.

Она фыркнула:

– Не сравнивай! Что я там пишу? Статейки! Завтра их никто и не вспомнит… А ты – композитор.

– Ох… Еще неизвестно, что из этого получится. – Он смущенно просматривал исписанные листы.

Это было внове для него – видеть на бумаге свои видения и мысли, страхи и сомнения, тоску и восторг. Илье хотелось гладить маленькие нотные значки, в каждом из которых была его капля крови.

– Получится. – Катя легонько сжала его руку. – Я чувствую.

Русаков позволил себе обернуться:

– Ты пришел в себя? Подъезжаем. Тут будет совсем другая музыка…

* * *

То, что Никита приехал к дому Журавлева вместе с Сашкой, стало неожиданностью, ведь в этом деле она никак не была задействована. Артур выразил недоумение жестом, а она смешно выпучила и без того огромные голубые глаза:

– А я теперь замужем. За мужем, как нитка за иголкой.

– Можно подумать, – пробормотал Логов.

И строго велел ей не путаться под ногами. Конечно, она не послушает, и он будет везде натыкаться на нее, потому что мысли у них и сейчас текут в одном направлении – ее замужество ничего не изменило.

Никита Ивашин коротко доложил ему о результатах допроса Хенкиной: пыталась пресечь попытки студентов извлечь закрытое дело Трусова из архива, потому и похитила Екатерину Матросову. Надеялась, что удастся запугать Илью Старикова и заставить его молчать.

– Но это вы и сами уже знаете, – добавил Никита, едва удержав вздох. – Но ничего конкретного Хенкина так и не сказала. Ни одного имени не назвала.

Легонько хлопнув его, Логов кивнул:

– Ничего. Журавлев сам раскололся. Как будто ждал, когда на него надавят… А ты молодец, хорошо поработал.

Лицо мальчишки (все равно мальчишки!) сразу расцвело, порозовело. Артур знал, как важно было Никите услышать слова одобрения, чтобы поверить в себя, встать на ноги, и не скупился на них. Вот за то, что Сашку привез с собой, хотелось вздуть его: зачем ей видеть жуткие останки? Разве не вспомнит она о своей семье, истребленной Русалкой? Разве не затоскует?

«А может, и нет, – попытался он убедить себя. – Время идет. Раны затягиваются. Теперь Никитка ее семья… Надеюсь, и я отчасти».

Заметив машину Русакова, остановившуюся рядом с дожидавшейся своего часа труповозкой, Логов направился им навстречу, издали махнув рукой Илье, выскочившему первым. Его поразило, что Катя сейчас выглядела совсем другой – сияющей, даже красивой, хотя, когда ее увозила скорая, она показалась Артуру страшненькой.