Но Кьюлаэра не мог позволить, чтобы все было, как было, — он не отставал от Миротворца, пока наконец Йокот однажды не рявкнул на него, чтобы он заткнулся, поскольку гному это все уже надоело до смерти.

На следующий день Кьюлаэра снова прицепился к Миротворцу, изводил и умолял его, пока наконец мудрец не набросился на него сам:

— Иди на юг без меча и его победоносной силы — ты погибнешь, ничего не добившись и ничего не совершив за всю свою жизнь, Кьюлаэра! Ты правда этого хочешь?

— Конечно нет! — Китишейн подошла и уставилась на него широко раскрытыми глазами. — Как ты смеешь сделать меня вдовой, не успев даже жениться на мне!

Опешивший Кьюлаэра повернулся к ней.

Китишейн вспыхнула и опустила глаза.

— Ну, может, ты и не собирался... но я тешила себя...

— Конечно, собирался! Или хотел больше всего на свете! Хотя я не был уверен, что ты согласишься, если я спрошу.

Радость и счастье вспыхнули в ее глазах; она вскинула голову и предложила:

— Попробуй.

— Я боюсь, — пробормотал Кьюлаэра. — Я боюсь попросить, пока не сделано это дело. Потом, если Боленкар будет мертв, а я жив, я, наверное, решусь попросить.

Китишейн вздрогнула от неожиданного прилива желания и прижалась к Кьюлаэре.

— Не могу смириться с мыслью, что ты погибнешь! Может быть, я сказала глупость про то, что жду не дождусь, когда стану твоей женой...

— Нет, — резко ответил Миротворец. — Если ты обручишься или будешь близка с ним, ты ослабишь его удар тревогой за твою судьбу. Ты должна оставаться девственницей, Китишейн, девственницей и лучницей, пока не кончится война. Потом ты можешь заново начинать строить свою жизнь.

Китишейн опустила глаза.

— Это будет тяжело, Миротворец, тяжело будет ждать.

— Никогда больше не скажу, что на свете не бывает чудес, — прошептал Кьюлаэра, не спускавший с нее глаз.

Больше в этот день он не сказал ни слова о том, что ему надо идти на юг.

Но ночью он снова попытался сбежать.

Он снова дождался, пока все уснут, снова отползал дюйм за дюймом, снова поднялся на ноги и бесшумно побежал в ночь. Но на этот раз остановился среди валунов, а потом осторожно пошел обратно по собственным следам и так добрался таким образом до высокой сосны. Там он присел, высоко подпрыгнул, схватился за ветвь и подтянулся. Забравшись на высоту двадцать футов, он уселся поближе к стволу, обхватил его рукой и стал ждать утра.

Но ждать ему пришлось совсем не так долго. Меньше чем через полчаса появился огромный медведь, иноходью бредущий по снегу. Кьюлаэра посмотрел на него с удивлением: какой медведь выйдет из берлоги зимой? И что пробудило его от долгой зимней спячки?

Голод!

Любопытство Кьюлаэры сильно поугасло. Он смотрел на медведя, и ужас мало-помалу начинал охватывать его: зверь побродил туда-сюда и приблизился к его дереву!

Медведь встал на задние лапы, потянулся, посмотрел сквозь сучья и встретился глазами с Кьюлаэрой, который, словно зачарованный, не мог отвести от зверя глаз, повторяя:

— Уходи, медведь! Уходи!

Зверь оказался очень непослушным. Вцепившись огромными лапами в ствол, он начал взбираться на дерево.

У Кьюлаэры от страха заболел живот. Ему безумно захотелось, чтобы у него был сейчас с собой обещанный мудрецом меч, но так как меча не было, вытащил из ножен старый.

Медведь добрался до нижних ветвей и, пользуясь ими как лестницей, стал хвататься за одну ветку и ставить ноги на другую, пониже.