— Это растения, ты правильно подумал, — ответил Миротворец, — лекарственные травы огромной силы. Знаки с острыми углами — это руны, обозначающие слова, известные лишь мудрейшим шаманам.

— Значит, я должен их узнать!

— Узнаешь, — пообещал Миротворец, — а когда узнаешь, ты прочтешь на этом нагруднике и этом щите защищающие заклинания и будешь потрясен их силой. — Он повернулся к Кьюлаэре. — Ну, надевай чудесную бронзу! Аграпаксу уже не терпится взяться за следующую работу, и он разгневается, если, вернувшись, застанет нас здесь.

— Надевать? — Кьюлаэра изумленно посмотрел на него.

— Конечно надевать! Аграпакс выковал эти доспехи не для того лишь, чтобы люди на них таращились и восхищались их красотой! Надевай, Кьюлаэра, — он выковал их, чтобы ты был защищен в битве с Боленкаром!

— Но... но... может, мне не стоит носить их до самой битвы? — Кьюлаэра не находил в себе решимости надеть чудесные доспехи. — Это ведь будет так тяжело!

— Если будет тяжело, значит, мои попытки выковать твое тело потерпели полнейшее поражение! Кроме того, уверяю тебя, тому, для кого это оружие выковано, оно покажется почти невесомым! Надевай, Кьюлаэра, — оно согреет тебя в холод, что очень скоро будет немаловажно. Оно даст тебе прохладу в жару, а это тоже ты сможешь оценить чуть позже. Ты вряд ли почувствуешь его вес, а оно придаст тебе дополнительные силы.

Медленно, даже робко воин стал застегивать волшебные бронзовые пластины. Китишейн подошла помочь ему, гномы застегнули поножи. А Миротворец торжественно водрузил на голову Кьюлаэры шлем, гребень которого гордо опустился, чтобы прикрыть сзади шею. От этого зрелища у Китишейн перехватило дыхание.

— О Кьюлаэра! Ты выглядишь так же величественно, как герой из легенд о войне Дариада!

— Люди Дариада никогда не носили таких доспехов, — разуверил ее Миротворец. — Вперед, пойдемте выбираться на поверхность земли! Ты выглядишь как герой, Кьюлаэра, и в душе ты герой, но стать настоящим героем ты сможешь лишь тогда, когда встретишься с врагом лицом к лицу, а враги ждут тебя там, где светит солнце!

— Веди же меня к ним, — сказал Кьюлаэра, и голос его дрожал от нетерпения.

Миротворец повернулся и повел их в тоннель, через который они впервые попали в кузницу.

Тоннель имел множество ответвлений, но Кьюлаэре и Китишейн он показался достаточно коротким: они шли и тихонько переговаривались. Они рассказывали друг другу о детстве, о том, как взрослели среди родственников, о врагах и немногочисленных союзниках, о том, что общего было в их судьбах и что могло бы быть, родись они в одной деревне. Они говорили о войне, которую Боленкар хотел развязать против молодых рас, рассказывали друг другу предания об улинах, говорили обо всем и ни о чем и были удивлены, что могут так много говорить и совершенно не чувствовать усталости. Луа смотрела на них с радостью, а Йокот время от времени бросал сердитые, исполненные зависти взгляды. Единственное, что утешало его, состояло в том, что они не говорили о себе как о паре, но он с горечью догадывался, что им это и не нужно.

Путь наверх оказался более коротким, чем тот, каким они прошли в подземный мир. Путники вышли в залитую солнцем пещеру как раз в тот миг, когда почувствовали утомление после дневного перехода. Они зажмурились, их глаза, отвыкшие от яркого дневного света, заболели, гномы тут же нацепили свои очки.

— Садитесь и поешьте, — велел Миротворец, — а когда ваши глаза привыкнут к свету здесь, в пещере, мы выйдем на свет солнца.

— Хорошая мысль, — кивнул Кьюлаэра, усаживаясь у факелов, которые Луа установила в середине пещеры.