Он повернулся и увидел, что по пещере бродит Йокот, пряча за спиной руки и что-то бубня себе под нос. Луа что-то стряпала у огня — судя по запаху, варила мясной суп.

— Кузнец скоро закончит работу, — сказал Кьюлаэра. — Не волнуйся, мой маленький брат.

Йокот вздернул голову и сердито зыркнул на воина:

— Я не позволял тебе называть меня так!

Злость и боль Йокота почти физически ударили по Кьюлаэре, его поразило, что он мог теперь улавливать чувства гнома.

— Прости, Йокот. Я сказал лишь о том, что теперь мне понятно: все на свете братья и всякая рознь между нами связана с заблуждениями.

— Что мы все разные лишь внешне, и что гораздо важнее то, что нас объединяет? — спросил Йокот. — Ну, это я готов признать. Но откуда тогда берется заблуждение, будто мы враги?

— Это дело рук посланцев Боленкара, — бесхитростно ответил Кьюлаэра, — и наши собственные пороки, наша самовлюбленность, жадность, потребность смотреть на других свысока. Одному Богу известно, сколько трудностей мы ему создаем!

Взгляд Йокота застыл.

— В этом есть смысл, — сказал он серьезно, сел на корточки у огня, стал смотреть на пламя и думать.

Китишейн сжала руку Кьюлаэры; он повернулся к ней и улыбнулся, не вполне уверенный, что делает то, что нужно, но готовый ко всему.

Когда суп был готов, они поели. Потом они тихонько поговорили, затихая тогда, когда прекращался лязг и можно было услышать голос кузнеца, поющего на неизвестном им языке.

Йокот с особенным вниманием смотрел на выход в тоннель, напрягая слух и безуспешно пытаясь понять смысл слов. Кьюлаэра понимал его: иметь под боком такую возможность столь многому научиться, но оставаться в стороне! Однако делать было нечего; Кудесник не позволил им смотреть, как он вершит свое волшебство.

А потом они уснули. Им в конце концов ничего другого не оставалось.

Их разбудил голос Миротворца, негромкий, но настойчивый:

— Ну, пора вставать! Кудесник закончил ковать, нам надо возвращаться обратно!

Кьюлаэра тут же вскочил на ноги, встал и Йокот, но Миротворец дал им достаточно времени, чтобы позавтракать перед дорогой. Йокот ел быстро, глотал куски не жуя, Кьюлаэра — примерно так же, а женщин их нетерпение лишь забавляло. Наконец они уложили свои пожитки, и Миротворец повел их в тоннель.

В кузнице стояла тишина, только тихо бормотал горн. Аграпакса нигде не было.

— Он ушел глубоко в недра земли за редкими каменьями и металлами, необходимыми для ковки, — объяснил мудрец.

А Кьюлаэра его не слышал и вообще ничего не видел вокруг, кроме нагрудника, шлема, латных рукавиц, набедренных пластин, поножей и башмаков, лежащих на каменной плите посреди кузницы. Он медленно подошел к ним, потрогал их с почтением и благоговейным трепетом.

— Какая красота! Как же можно в этом воевать, Огерн?

— Зови меня Миротворцем, как раньше, — сказал ему мудрец, — для тебя я всегда буду Миротворцем. А что касается доспехов, то никакой удар не оставит на них ни царапинки, ни зазубрины; можешь спокойно носить их и знать, что красота их останется нетронутой.

Глаза мудреца сияли. Китишейн заметила это и поняла: раньше Кьюлаэра не был способен в чем-либо увидеть красоту, даже в женском лице или женских формах. Он мог видеть лишь желаемое, но не его красоту.

А доспехи и в самом деле были прекрасны. Они блестели в свете факелов — золотые, вдоль и поперек покрытые серебряными узорами.

— Что это за знаки, Миротворец? — негромко спросил Йокот. — Я бы подумал, что это цветы и листья, если бы не было стольких странных углов.