— Не трусь, Кьюлаэра! Проси, что хочешь, и никто не сможет победить тебя!

Упал тот камешек, с которого начинается лавина. Та самая Китишейн, которую он обижал, на которую он набрасывался, которая должна была бы опасаться его и безоружного и вдвое сильнее опасаться увидеть вооруженного непобедимым мечом, теперь побуждает просить о таком! Ее доброта и умение прощать потрясли Кьюлаэру, воин упал на колени, опустил голову, сраженный могущественностью улина и скрытым величием старого бродяги, который стал его учителем, пристыженный скромностью и благородством женщины, которая была его другом.

— Что это? — взревел улин. — Герой корчится в самоуничижении? Так негоже!

Что-то ударило Кьюлаэру по голове, боль пробудила злобу. Он резко поднял голову, его глаза вспыхнули, и он увидел, что это кузнец-кудесник протянул руку и коснулся его головы.

Он замер, уставился в глаза великану, и в голове его как будто вспыхнул свет, вместе с которым пришло озарение — понимание того, что все на свете едино, ничто не существует без воли Творца, что воля эта проникает внутрь всех вещей, которые иначе не существовали бы. Он вдруг понял, что кузнец и его металл в родстве меж собой, что молот — родня наковальне, что два врага — это два проявления единой жизненной силы, хоть они и пытаются отрицать свое родство, что Зло — отрицание человеческой природы как части всеобщей природы, каковая является частью самого Творца. С оглушительной ясностью Кьюлаэра понял, что ему незачем так страшиться Аграпакса, ибо кузнец понимает тайну этого родства, но ни за что не стал бы обижать никого, кроме того, кто попытался бы это родство отрицать.

Кьюлаэра протянул руку и коснулся руки Китишейн, услышал ее вздох и почувствовал, что она, как и он, вдруг осознала, что связь мужчины и женщины, постоянное стремление двух душ слиться — это всего лишь одно из проявлений того высшего Всеобщего Единства во Творце, попытка заново осознать связь, знание о которой было утеряно людьми при рождении. Любовь по сравнению с этой жаждой соединения казалась маленькой, мелкой, но сама эта жажда виделась еще и истинным смыслом Любви, ее общностью и цельностью, самой великой и всеобъемлющей из всех известных людям сил.

— Кьюлаэра... — пробормотала Китишейн, потрясенная до глубины души.

Он обратил к ней сияющие глаза и улыбнулся ей своей лучезарной улыбкой.

— Я был прав, — прошептал он, — все это время — я был прав, что хотел любить тебя, хотя то, как я это делал, было совсем не правильно. О, когда я нападал на тебя, я был не прав, это все извращало, но под этим скрывалась искореженная, исковерканная жажда правды.

— Значит, теперь ты понял это? — спросила она тихим голосом, и ее рука дрогнула в его руке.

— О да! Да, понял — или понял, где правда и как ее искать.

— Ну и чушь они городят, эти молодые, рабы собственных желаний! — сказал кузнец мудрецу.

А Огерн покачал головой, горящими глазами глядя на своих друзей.

— Здесь столько же желания, как в твоем мастерстве и искусстве, Аграпакс, и в конечном счете эти желания ведут к одной и той же цели.

Кузнец рассматривал его в течение минуты, а потом фыркнул:

— Всем известно, какие у тебя желания, Огерн! В твоем-то возрасте, слабоумный распутник! — Прежде чем мудрец успел ответить, он повернулся к воину и сказал:

— Теперь ты понял, чего хочешь?

— О да, — сказал Кьюлаэра, по-прежнему не спуская глаз с Китишейн, и, повернувшись к кузнецу, добавил:

— Теперь я знаю — и я получил это. Спасибо тебе, о Аграпакс. Нет слов, чтобы отблагодарить тебя.