— У вас какое-то дело ко мне? Наверное, вы хотите убить моего дворецкого? — спросил он.

Долговязый, в парчовом одеянии мужчина, стоявший позади его кресла, недобро улыбнулся.

Кьюлаэра напрягся, прищурил глаза. Китишейн остановила его, взяв за руку. А Миротворец сказал:

— Ты хорошо осведомлен. Тем не менее, господин Мэлконсэй, мы сохраним тебе жизнь, если ты немедленно и навсегда покинешь это королевство и отправишься домой, к своему настоящему владыке.

Тревога блеснула в глазах Мэлконсэя, а король Орамор сказал:

— Это я сохраню вам жизнь, если вы не будете предпринимать попыток убежать из моей темницы. Ты что, скиталец, обвиняешь моего дворецкого в том, что он вражеский лазутчик?

— Нет, король, я обвиняю его в подстрекательстве, в том, что он оказал на тебя влияние, и ты нарушил договор с Аграпаксом. Гони от себя этого искусителя и помирись с Чудотворцем! Расплатись с ним, пока клятвоотступничество не сгубило тебя!

Орамор засмеялся, а к дворецкому вернулось самообладание. Он присоединился к королю писклявым хихиканьем и сказал:

— Глупый проходимец! Бог уже давно бы наказал короля, если бы захотел!

— Воля богов исполняется не сразу, но, всесторонне подготовившись, они сражают обидчика наповал, — ответил Миротворец. — Более того, этот улин, видимо, занят сейчас куда более важным делом, которое отнимает все его внимание. Аграпакс всегда слеп, когда на чем-то сосредоточивается, — но, когда ему станет скучно, он вспомнит о тебе и нанесет свой удар!

— Кто ты такой, — мрачно спросил король, — чтобы говорить о богах так, как будто ты лично с ними знаком?

В глазах Мэлконсэя опять появился страх.

— Я тот, кто изучал их долго и внимательно, — ответил Миротворец. — Однако я не утверждаю, что Аграпакс тебя убьет — хотя и это, конечно, вполне возможно, — я говорю, что тебя погубит твое клятвоотступничество!

— Правда? — улыбнулся король Орамор. — И как же оно может меня погубить?

— Когда ты нарушаешь клятву, ты рвешь на куски собственный дух, становишься жертвой собственной невоздержанности и умираешь в нищете, какие бы ты ни успел скопить богатства, в какой бы роскоши ты ни утопал!

— Не по душе мне такие речи, — сказал Орамор.

— Да, потому что ты слышишь в них истину! Твое клятвоотступничество настраивает против тебя твоих собственных крестьян, ибо они не знают уже, можно ли доверять твоим словам!

Орамор напрягся:

— Ты оскорбляешь меня? Ты хочешь сказать, что я не держу своего слова?

— Спроси у Аграпакса! — рявкнул Кьюлаэра.

Король поглядел на него и побледнел. А Миротворец продолжал:

— Конечно, как же ты можешь быть человеком слова, если ты нарушил клятву? А если твои крестьяне не будут тебе доверять, они обязательно когда-нибудь взбунтуются!

Орамор громко захохотал:

— Крестьяне? Эти пресмыкающиеся ничтожества? Кому они могут угрожать?

— Твоей жизни, если ты разгневаешь их настолько, что они поднимут бунт! — гаркнул Кьюлаэра. — Где ты наберешь людей для своего войска?

Король устремил на него тяжелый, каменный взор.

— Ты не умеешь разговаривать с теми, кто выше тебя, крестьянин.

— Умею, когда разговариваю с такими, — ответил Кьюлаэра. — Я не признаю никого выше себя, пока он не сумеет мне этого доказать, и не признаю благородным человека, крадущего хлеб изо рта у своих людей!

— Взять его! — приказал Мэлконсэй стражникам.