Изменить размер шрифта - +
Маша увидела отвисшее пузцо, совсем не похожее на поджарый живот Деда. Пузцо было загорелое и блестящее, как надутый шарик.

— Это не Дед! — закричала она.

Мумия вздрогнула, и колени соскользнули с ветки. Секунду она пыталась балансировать, удерживаясь одними руками, а потом сорвалась вниз. Проволочные колючки надежно впились в генеральские штаны, мумия повисла вниз головой, и черные очки упали с ее лица. Маша подбежала и увидела чужие, злые и напуганные глаза.

— Ты кто? — вылез из кустов полковник Вася.

— Генерал Алентьев, — убито пролепетала мумия. Голос показался Маше знакомым. И глаза она где-то видела раньше. Посмотреть бы в лицо этому «генералу Алентьеву»… И вдруг она вспомнила: поезд, перестук вагонных колес и сварливое бурчание Темирханова: «Разве это мина? Детская хлопушка.

Я видел, как выводили проводника… У НЕГО ГЛАЗА БЫЛИ ЗАБИНТОВАНЫ».

— Товарищ генерал, подайте чайку. С сахаром и со снотворным! — бросила Маша в перевернутое лицо самозванца.

 

Глава XX

ЕЩЕ ОДИН ДЕНЬ ГЕНЕРАЛА АЛЕНТЬЕВА

 

«Цок-звяк», — дребезжит отставшая подковка на сапоге надзирателя. В наших тюрьмах их называют контролерами, но от этого не легче. Тихо лязгает заслонка «глазка» в толстой железной двери. Надзиратель заглядывает в камеру, освещенную синей дежурной лампочкой.

На тесно стоящих двухэтажных койках беспокойно спят двадцать арестантов. Каждый ждет суда. Двоим-троим повезет: они докажут свою невиновность и выйдут на свободу. Остальные после суда будут называться преступниками и поедут в холодные края валить лес, или шить грубые солдатские башмаки, или штамповать автомобильные колеса на лязгающем прессе.

Арестанты ворочаются во сне. Воздух в камере пахнет потом и страхом.

Надзиратель закрывает заслонку, и снова: «Цок-звяк, цок-звяк». Лязг подковки удаляется, и в камере возникает еле заметный шорох. Кто-то крадется от койки к койке, шепчется и опять крадется.

Дед не спит. Он знает, что шепотки и шорохи — из-за него.

Вчера Дед нашел в себе силы сломать руку Свиной Харе. Он защищал свою жизнь. Тюремное начальство решило, что задержанный достаточно здоров, если уже руки ломает, и Деда перевели из больницы в общую камеру. Уголовники дали ему самую плохую койку — рядом с унитазом, — а так старичка не трогали.

Дед успел выспаться и чувствовал себя отлично. Если бы его вызвали на допрос, то недоразумение выяснилось бы в пять минут, и сейчас он уже мог быть в Москве. Визитка Темирханова лежала в кармане. Дед был уверен, что миллионер — человек хотя и капризный, избалованный богатством, но совестливый и не бросит Муху одну в незнакомой Москве. Но Деда не вызвали на допрос.

Ближе к вечеру его растолкал неопрятный человечек со шныряющими глазами и спросил безразличным голосом:

— Старый, ты, говорят, Кабану руку сломал?

— Сломал, — подтвердил Дед. — Хочешь, прием покажу?

Человечек шарахнулся и больше к нему не подходил. После этого начались те самые шепотки и перебежки от койки к койке.

Время шло; контролер погасил свет, оставив синюю лампочку. Уголовники шептались и шныряли по камере, как будто не замечая Деда. Было ясно, что они еще не решили, как поступить. У них свои понятия о справедливости: сломал руку, — значит, оказался сильнее; оказался сильнее, — значит, имел полное право сломать руку. Судя по всему, Свиная Харя, он же Кабан, был бакланом — мелким и неавторитетным уголовником. За него не стали бы заступаться. Другое дело — Седой, которого Дед отправил за решетку в далеком городе Сочи. Его уважали даже здесь, в Курске. Когда Свиная Харя догадался, что перед ним враг Седого, он без раздумий хотел придушить Деда подушкой.

Быстрый переход