|
А если я пойду к Бернардо, скажу ему, что я сын Франчески, и попрошу его поговорить обо мне с Великолепным?..» Но ни один Буонарроти не мог пойти к Ручеллаи с протянутой рукой. Гирландайо был терпелив. Он говорил Микеланджело: – Мы должны закончить фреску с «Крещением» за несколько ближайших недель, а затем перенести леса ниже, к фреске «Захария пишет имя своего сына». Времени остается уже в обрез. Может быть, тебе пора начать рисовать, а не шляться по улицам? – Можно мне в фигуре неофита изобразить одного натурщика? Я видел подходящего человека, он разгружал на Старом рынке тележку. – Что ж, изобрази. И Микеланджело нарисовал этого крестьянского парня – только что с поля, обнаженный по пояс, в коротких штанах, он опустился на колени; тело у него было загорелое, янтарного тона, фигура коренастая, с грубыми, узловатыми мускулами, но лицо юноши, глядевшего на Иоанна, вдохновенно светилось. Позади него Микеланджело поместил двух седобородых старцев, помогавших Иоанну, – у них были красивые, благородные лица, и крепкие тела. Граначчи смущенно вертелся около приятеля, наблюдая, как у того из под карандаша возникал образ за образом. – Такие фигуры Гирландайо не нарисовать! – Скажешь, лезу на рожон, да? Гирландайо был настолько занят разработкой остальных шести фресок, что не обращал на ученика внимания. Когда Микеланджело, поднявшись на леса, встал перед влажной штукатуркой, он уже не чувствовал никакого страха. Он смело смешивал краски в горшках, подбирая нужный оттенок для обнаженного тела, с наслаждением водил кистью, вызывая к жизни людей, набрасывая на них лимонно желтые и розовые, теплого тона одежды. Но где то в глубине сознания он все время говорил себе: «Еще два долгих года! Ну разве можно это вынести?» Гирландайо впрягал его в работу, не давая отдыха. – Теперь мы поставим тебя на левые хоры, к «Поклонению волхвов». Приготовь картон вот для этих двух фигур, которые будут справа. Композиция «Поклонения» и без того была загромождена фигурами – рисовать две новых у Микеланджело не поднималась рука. Как то после обеда Граначчи сказал, обращаясь к столу учеников: – Сегодня исполняется ровно год с того дня, как к нам поступил Микеланджело. Я запасся бутылкой вина, мы устроим на дворе пиршество. Никто не произнес ни слова в ответ Граначчи, мастерская замерла. Склонив головы, ученики уткнулись в работу. Гирландайо сидел на помосте прямой и неподвижный, будто сойдя с мозаики своего учителя: взор его потемнел, небритые щеки ввалились. – Меня вызвал к себе Великолепный и спросил, не отдам ли я в его школу двух своих лучших учеников, – сказал Гирландайо. Микеланджело стоял не шелохнувшись, словно прирос к полу. – Разумеется, я не хотел бы отпускать двух лучших учеников! – воскликнул Гирландайо. – Ведь это значит опустошить всю боттегу! Да еще сейчас, когда Бенедетто зовут работать в Париж, на французского короля. А мне надо спешно закончить полдюжины фресок! – Он метнул взгляд вниз, на учеников и помощников. – Но кто осмелится отказать Великолепному? Буонарроти, ответь мне – ты хотел бы пойти? – Я бродил около Садов Медичи и глядел на них, как голодная собака на мясную лавку. – Баста! – Гирландайо был вне себя, таким его Микеланджело еще никогда не видел. – Граначчи, ты и Буонарроти отныне свободны от всяких обязательств, вы уже не мои ученики. Сегодня вечером я подпишу у старшин цеха нужные документы. А теперь все за работу! Может быть, вы считаете, что я Гирландайо Великолепный и способен содержать на свои миллионы академию? Радость пробирала Микеланджело до самых костей, словно холодный дождь, когда дует трамонтана. |
