|
В праздники и церковные дни, когда Сады наглухо запирались, Рустичи приглашал его на обед, а затем вывозил за город, где он всюду выискивал лошадей; за право порисовать их в ноле или в конюшне он платил деньги крестьянам, конюхам, грумам. – Лошадь – это самое красивое из всех божьих творении, – говорил Рустичи. – Ты должен рисовать ее снова и снова, всякий раз, как только увидишь. – Рустичи, я никогда не думал ваять лошадей. Меня интересуют только люди. – Если ты знаешь лошадь, ты знаешь целый мир. Сансовино, который происходил из крестьян Ареццо и был вдвое старше Микеланджело, высказывал еще един взгляд на жизнь: – Художнику надо время от времени возвращаться к земле; он должен пахать, должен сеять, полоть, убирать урожай. Прикосновение к земле обновляет нас. Быть только художником – это значит сосать собственную лапу и докатиться до бесплодия. Вот почему я, что ни неделя, сажусь верхом на мула и еду домой в Ареццо. Тебе надо поехать со мной, Микеланджело, и ощутить вспаханное поле своими ногами. – Я с радостью поеду с тобой в Ареццо, Сансовино. Если там найдется мрамор, я действительно могу пропахать в нем борозду. И только дома Микеланджело чувствовал себя несчастным. Лодовико ухитрился, пусть не совсем точно, разведать, сколько денег получают ученики в Садах в виде премий, наград и платы от заказчиков; он понял, что Сансовино, Торриджани и Граначчи зарабатывают приличные суммы. – Ну, а ты? – допрашивал он сына. – Ты не получил ни скудо? – Пока нет. – За все восемь месяцев? Почему? Почему все остальные получают деньги, а ты нет? – Я не знаю. – Я могу заключить из этого только одно: по сравнению с другими ты никуда не годишься. – Это неправда. – А считает ли Лоренцо, что у тебя есть какие то способности к скульптуре? – Несомненно. – Но он никогда не заговаривал с тобой? – Никогда. – Allora! Я даю тебе сроку еще четыре месяца, чтобы вышел целый год. А потом, если Лоренцо по прежнему будет считать тебя бесплодной смоковницей, ты пойдешь работать. Однако терпения Лодовико хватило всего на четыре недели. Однажды в воскресное утро, зайдя в спальню к Микеланджело, он учинил новый допрос, буквально прижав его к стенке: – Хвалит ли Бертольдо твою работу? – Нет. – Говорит он, что у тебя есть талант? – Нет. – А дает ли он тебе хоть какие нибудь заверения на будущее? – Он дает мне советы. – Это не одно и то же. – Ammesso. Согласен. – Хвалит ли он других? – Иногда. – Что ж, значит, ты самый безнадежный? – Этого не может быть. – Почему же? – Я рисую лучше, чем остальные. – Рисую! Какое это имеет значение? Если там тебя учат, чтобы ты стал скульптором, почему же ты не занимаешься скульптурой? – Бертольдо не разрешает мне. – Почему? – Говорит, что еще рано. – Ну, а другие что нибудь лепят, высекают? – Да. – Так неужели тебе не ясно, что все это значит? – Нет. – Это значит, что у них больше способностей, чем у тебя. – Все будет ясно, когда я приложу руки к камню. – Когда это будет? – Не знаю. – А пока ты не станешь работать с камнем, у тебя не будет никакого заработка? – Не будет. – А говорят тебе, когда ты начнешь работать с камнем? – Нет, не говорят. – Ты не думаешь, что все это выглядит безнадежно? – Нет. |
