|
– Что же ты думаешь? – Я в недоумении. – И долго ты будешь пребывать в недоумении? – Пока Бертольдо не скажет своего слова. – Куда же делась твоя гордость? Что с тобой случилось? – Ничего. – Это все, чего ты добился в Садах, – «ничего». – Учиться – это не значит утратить свою гордость. – Тебе уже почти пятнадцать лет. Ты что, так никогда и не будешь зарабатывать? – Я буду зарабатывать. – Когда же и каким способом? – Не знаю. – Двадцать раз ты сказал мне «нет» или «не знаю». Когда же ты будешь знать? – Я не знаю. Выбившись из сил, Лодовико вскричал: – Да мне надо отдубасить тебя палкой! Когда в твоей башке будет хоть капля разума? – Я делаю то, что должен делать. Разве это не разумно? Лодовико повалился в кресло. – Лионардо хочет идти в монахи. Кто и когда слышал, чтобы Буонарроти стал монахом? Ты хочешь сделаться художником. Кто и когда слышал, чтобы Буонарроти были художниками? Джовансимоне, видно, будет уличным шалопаем, бродягой, завсегдатаем мостовых. Проходимец из семьи Буонарроти – это немыслимо! Урбино выгнал из школы Сиджизмондо и говорит, что я бросаю деньги на ветер – парень не научился даже читать. Слыхано ли, чтобы Буонарроти был неграмотен? Уж и не знаю, зачем господь бог дает человеку сыновей? Микеланджело подошел к Лодовико и легонько притронулся к его плечу: – Не сомневайтесь во мне, отец. Стричь шерсть на осле я не собираюсь. Дела Микеланджело в Садах не улучшились, они шли теперь даже хуже, чем прежде. Бертольдо жестоко тормошил его и все же никогда не был доволен тем, что делал ученик. Нервно переступая с одной ноги на другую, он кричал: «Нет, нет, ты способен сделать это гораздо лучше. Рисуй снова! Рисуй!» Он заставлял Микеланджело набрасывать эскизы, глядя на модель сначала сверху, с лестницы, потом распластываясь на полу, велел ему приходить в Сады и работать там по воскресным дням, рисуя композицию, в которой были бы слиты воедино все этюды, сделанные за неделю. Идя вечером домой вместе с Граначчи, Микеланджело тоскливо воскликнул: – Ну почему меня так обижают в Садах? – Тебя не обижают, – ответил Граначчи. – Обижают, это видно всем и каждому. Мне не разрешают участвовать ни в одной конкурсной работе на премию Лоренцо, не дают выполнять никаких заказов. Мне не позволяют ходить во дворец и смотреть там произведения искусства. Ты теперь управляющий в Садах. Поговори с Бертольдо. Помоги мне! – Когда Бертольдо сочтет тебя подготовленным для участия в конкурсах, он скажет об этом сам. А до тех пор… – О боже! – простонал Микеланджело, стискивая зубы. – Да к тому времени мне придется ночевать в Лоджии делла Синьориа – отец выгонит меня из дома палкой. Было еще одно горестное обстоятельство, о котором Микеланджело не мог сказать Граначчи: с наступлением сырой погоды Лоренцо запретил Контессине выходить из дворца. А Микеланджело она не казалась ни сильной, ни хрупкой. Он чувствовал в ней страсть, чувствовал такое пламя, перед которым отступает и смерть. Теперь, когда девушка не появлялась в Садах, они стали для неги странно пустыми, а без трепетного ожидания встречи дни тянулись уныло и однообразно. В своем одиночестве Микеланджело еще больше тянулся к Торриджани. Они стали неразлучны. Микеланджело прямо таки бредил Торриджани: он был без ума от его остроумия, его проницательности, красоты. Граначчи в недоумении только поднимал брови. |
