|
– Мне надо поговорить с тобой с глазу на глаз. – Почему же с глазу на глаз? – отступая, спросил Микеланджело. – Разве у нас есть какие то секреты? – Раньше у нас всегда было чем поделиться с глазу на глаз. До тех пор, пока ты не перебрался во дворец и не заважничал. Сомневаться не приходилось: Торриджани был чем то разозлен. Стараясь его успокоить, Микеланджело говорил тихо и миролюбиво: – Торриджани, ты ведь тоже живешь во дворце, только в своем собственном. – Да, но я не пускаюсь на дешевые трюки вроде того, чтобы выбить у фавна зубы и тем войти в милость к Медичи. – Неужели ты ревнуешь? – Ревную? Это к какому то самодовольному юнцу? – Самодовольному? Что ты хочешь сказать этим? – А то, что ты понятия не имеешь ни о настоящем счастье, ни о настоящей дружбе. – Я сейчас чувствую себя гораздо счастливее, чем раньше. – Уж не потому ли, что каждый день держишь в своих грязных руках уголь и мажешь им какие то рисунки? – Но ведь рисунки то у меня – хорошие! – возразил Микеланджело, все еще не принимая всерьез нападок Торриджани. Торриджани побагровел: – Значит, по твоему, у меня плохие? – Почему ты всякий разговор сворачиваешь на себя? Ты что, центр вселенной? – Для самого себя – центр. И для тебя был центр, до тех пор пока тебе, лизоблюду, не вскружили голову. Микеланджело изумленно взглянул на Торриджани. – Я никогда не считал, что ты для меня центр вселенной. – Выходит, ты обманывал меня. Ты просто подлаживался из выгоды, ты хитрил со мною уже давным давно! Лицо у Микеланджело сделалось холодным, словно бы весеннее солнце вдруг потухло. Он отвернулся и почти бегом побежал прочь; скоро он уже был на улице Кольчужников. Столяр и бакалейщик, сидевшие у своих домов на солнышке, почтительно сняли перед ним шляпы; только у них и вызвал восторг Микеланджело, ибо на домашних праздничное его платье подействовало не более благоприятно, чем на Рустичи. Лодовико был уязвлен, будто в этом пышном наряде сына он чувствовал некий упрек себе. Микеланджело вынул из кошелька три золотых флорина и положил их на стол перед отцом. Лодовико смотрел на деньги, не произнося ни слова, но Лукреция горячо расцеловала своего пасынка в обе щеки, глаза у нее сияли от счастья. – А теперь скажи мне, Микеланджело, какой там готовят соус к макаронам? Микеланджело напряг свою память, желая потрафить Лукреции. – Я не припомню. – Тогда скажи, что они там делают с мясом? Любят ли дворцовые повара желтый имбирь? И как там жарят морской язык – с кожурой от бананов или с кедровыми орешками – об этой рыбе идет такая слава! – Прости меня, madre mia, но я не знаю. – Ты не можешь припомнить, какую еду ты ешь? Тогда войди в дружбу с поварами. И спиши у них для меня рецепты! В комнате Лодовико, представлявшей собой контору и гостиную вместе, сейчас собралась вся семья. Бабушка была счастлива за Микеланджело, потому что он встречается с великими людьми Флоренции. Братец Джовансимоне любопытствовал по поводу званых обедов. На тетку и дядю особенно подействовал тот факт, что, получив золотые монеты, Микеланджело принес их домой. Буонаррото все хотел дознаться, на каких условиях поставлено там дело: будет ли Микеланджело получать три золотые монеты каждую неделю и в дальнейшем? Вычитается ли из его жалованья стоимость затраченного на работе мрамора? Отец шикнул на всех, требуя тишины. – Ну, а как с тобой обращаются Медичи? К примеру, Великолепный? – Хорошо. – Пьеро? – Он надменен; таков у него характер. |
