Отношение же к молодому новобранцу из Гаскони в роте с этого дня стало исключительно благожелательным, если не считать господина Бризмона и пары-тройки его дружков, которые, однако, все равно не решились идти против королевских мушкетеров.

    Ну а сам д'Артаньян, решив подобным образом проблемы в роте господина Дезессара, мог более не отвлекаться от проторивания тропинки в роту господина де Тревиля.

    …Не имея собственных столичных привычек, разведчик перенял привычки своих товарищей, не выделяясь, таким образом, из общей массы королевских гвардейцев, вечно подвыпивших, исцарапанных, бряцающих клинками где нужно и где не нужно. Такой совершенно естественный для молодого военнослужащего образ жизни, с одной стороны, прекрасно маскировал его самого, а с другой - позволял находиться в самом центре событий, где вернее всего можно было уловить вести, касающиеся войны. Кроме ежедневных визитов в дом господина де Тревиля он столь же регулярно посещал дома трех мушкетеров, совершая, по выражению Атоса, «паломничества по храмам дружбы». В самом деле, что могло быть лучше, чем глушить шампанское на квартире у Портоса, периодически гоняя духа Мушкетона в ближайший трактир за очередной бутылкой и свежим куском буженины? Или мусолить колоду карт в «Сосновой шишке» на пару с Атосом, задирая попадающихся на глаза гвардейцев кардинала? Или прогуливаться по набережным Сены вместе с коренным парижанином, слушая истории о древней Лютеции (это, оказывается, Париж так раньше назывался!) и перемывая попутно косточки придворным дамам и кавалерам, со многими из которых тот был знаком?

    Из всех троих Арамис был, пожалуй, самым противоречивым. С одной стороны, вся его жизнь, начиная с дома, где он появился на свет, и семьи, в которой он вырос, была на виду и загадки совершенно не представляла, с другой - за всей этой открытостью явно просматривался какой-то подтекст, расшифровать который д'Артаньян пока что не мог. Ему часто вспоминалась одна из самых первых прогулок по Парижу, когда Арамис знакомил товарища со своим родным городом.

    …Миновав Лувр, они вышли на набережную Сены, где коренной парижанин обратил внимание своего спутника на высоченное каменное здание явно культового назначения:

    - Собор Парижской Богоматери, д'Артаньян! Один из старейших и красивейших соборов Европы. А уж в Париже-то точно самый лучший.

    Скептически осмотрев «один из старейших и красивейших соборов Европы», лазутчик пришел к неожиданному выводу, что тот до ужаса напоминает ему… сову! Ну или же филина. Точно: сова или филин с непропорционально большими ушами башен и фасеточными глазами-плошками огромных круглых мозаичных окон! Да, если это - лучший собор Парижа, то увидеть худший мне точно не хотелось бы, подумал псевдогасконец, увлекаемый товарищем дальше.

    Свернув еще несколько раз и оставив грязную, смрадную Сену позади, они вышли на маленькую площадь, посреди которой возвышалась какая-то башня или…

    - А вот это Бастилия, д'Артаньян! Устрашающая, грозная, леденящая кровь Бастилия, при взгляде на которую у всех французов замирает сердце! - разрешил его сомнения Арамис.

    Ну если при виде этой вот хмызни у всех французов замирает сердце, думал лазутчик, рассматривая серенькую, совершенно невыразительную крепостицу, размерами, пожалуй, немного лишь превосходившую Спасскую башню Московского Кремля, то случись им… всем увидать Соловецкий монастырь, вообще, поди, концы бы отдали от инфаркта миокарда… все!

    - Впечатляет?

    - Просто жуть! - Псевдогасконец на всякий случай прижал руку к левой стороне груди в жесте, долженствующем привлечь внимание к его замершему сердцу.

    - Ага! - мгновенно подметил Арамис- Сердце-то замерло?!

    - Да практически остановилось!

    - Вот, сразу видно, д'Артаньян, что вы настоящий француз, даром что гасконец! - похвалил его коренной парижанин.