- Ага! - мгновенно подметил Арамис- Сердце-то замерло?!

    - Да практически остановилось!

    - Вот, сразу видно, д'Артаньян, что вы настоящий француз, даром что гасконец! - похвалил его коренной парижанин.

    …Даже по прошествии значительного времени этот разговор не выходил из памяти разведчика, словно намекая на особую свою значимость. Хотя с тех пор они еще много раз прогуливались по улицам французской столицы, почтив своим вниманием и Венсенский замок, и Фор-Левек, и Тампль, и многие другие заведения пенитенциарной системы Французского королевства, разговор подле Бастилии и слова Арамиса о том, что в нем виден настоящий француз, занимали его воображение. Неужели настоящий француз виден во мне только на фоне Бастилии? - думал временами псевдогасконец.

    Вообще же, день ото дня все полнее знакомясь со столицей враждебной державы, д'Артаньян постепенно убеждался, что тюрем в городе Париже не счесть, а вот баньки-то приличной и нету! То есть вообще ни одной. То есть совсем ничего похожего на баню: ни рубленой русской черной, ни южной термы, ни северной сауны, ни какой иной их разновидности. Французы словно полагали, что, приняв однажды во младенчестве омовение в крестильной купели, после можно вовсе не мыться, и нимало не утруждали себя санитарно-гигиеническими проблемами!

    И ладно кабы вот именно так все и было! Ладно кабы улицы и переулки, площади и перекрестки, мосты и набережные, дворики и торговые ряды блистали чистотой и свежестью! Ладно кабы сам Париж благоухал подобно сиреневому или жасминовому кусту!

    Увы, реальность не имела с вышеозначенной картиной ничего общего: из всех городов, виденных разведчиком на пути из России во Францию, Париж был, пожалуй, самым грязным и скверно пахнущим.

    Д'Артаньян сразу же подметил, что, в отличие от России, где вся торговля сосредоточена в специально отведенных местах - рынках, базарах, гостиных дворах и торговых рядах, - в Париже торговыми рядами являются буквально все улицы за редким исключением. Действительно, многочисленные магазинчики, лавочки и лавчонки наподобие галантерейного заведения господина Бонасье были густо рассыпаны по всему городу, занимая первые этажи едва ли не всех без исключения домов, где не было конюшен, а кое-где бакалейные, винные и молочные лавочки вполне гармонично соседствовали с лошадиными стойлами. Такое соседство представлялось разведчику весьма спорным, равно как и соседство в одном помещении ювелирного магазина и мясной лавки, где с туши свежезабитой свиньи или коровы стекала не свернувшаяся еще кровь. Ясное дело, вся эта коммерция, сосредоточенная в теснинах городских улочек, порождала запахи соответствующей крепости, устойчивости и… колера. Не раз и не два псевдогасконец уже возблагодарил Господа Бога за то, что Бонасье, его домовладелец, торгует всего-навсего галантереей и не собирается в ближайшее время открывать скотобойню под комнатами шевалье д'Артаньяна!

    Возможно, если бы сей шевалье действительно прибыл бы из Гаскони, он реагировал бы на все это столичное… изобилие гораздо спокойнее, но ввиду того, что сей шевалье прибыл из чистенькой и опрятной России, ему трудно было с ним примириться. Его так и тянуло оставить этот город, блистательный и нарядный - с одной стороны, и омерзительно-зловонный и грязный - с другой, и поселиться где-нибудь в пригороде, в маленьком лесном домике. А лучше всего, разумеется, было бы оказаться сейчас в Вологде, где есть только один гостиный двор, а не две-три сотни маленьких… ароматных лавчонок.

    Помимо чисто коммерческих источников зловония, не позволявшего просто отворить окно в жаркие дни, существовал еще такой мощный и постоянный источник, как продукты естественной жизнедеятельности четвероногих парижан и братьев их старших - парижан двуногих.