|
Во второй раз — когда вы ушли живыми из того дома. Будь на месте Гастона кто-то более решительный, он, не колеблясь, прикончил бы вас там же с помощью Винтера — в самом деле, кто осмелится поставить перед судом Сына Франции? На ваше счастье, его высочество все же трусоват. Он способен лелеять самые, дерзкие и подлые замыслы, но когда речь заходит о том, чтобы своей собственной рукой избавиться от ненавистного ему человека, господин герцог всегда отступает… Его отец, Генрих Наваррский, вряд ли колебался бы в подобной ситуации. Так что вам крупно повезло, вы остались живы… Чуточку осмелев, Каюзак проворчал: — Кто же знал, что там этот чертов принц… — Каюзак! — укоризненно воскликнул Ришелье. — Вы только что дважды совершили непростительный промах: во-первых, упомянули вслух о враге рода человеческого в присутствии облеченной духовным саном особы, а во-вторых, употребили по отношению к Сыну Франции совершенно неподобающий эпитет… Будьте любезны впредь выбирать слова… — и кардинал вновь улыбнулся. — Должен вам сказать, господа, что порой даже отрицательный результат способен дать очень полезные сведения. Не хочу, чтобы вы решили, будто я не сержусь вовсе. Я, право, сердит на вашу несообразительность и неосмотрительность. Но отдаю себе отчет, что даже если бы вы приволокли Винтера к полицейскому комиссару, его все равно пришлось бы отпустить очень скоро. — Почему? — вырвалось у всех троих практически одновременно. — Потому что эти ваши лакеи все равно не сошли бы за убедительных свидетелей, — отрезал Ришелье. — Имеется печальный опыт… Кто поверит словам какого-то жалкого простолюдина, особенно если у него самая подозрительная репутация? Показания лакеев — это безделица… Если бы обвинения можно было основывать только на этом, все было бы гораздо проще… Именно по этой причине, д'Артаньян, я не могу дать ход рассказу этой вашей девицы, сбежавшей от герцогини. Ну кто поверит какой-то деревенской простушке из Пикардии, утверждающей, что королева Франции занималась с ней непотребными вещами?! Гораздо больший вес имели бы показания, скажем, Мари де Шеврез, но это, как вы понимаете, нереально… Вот если бы удалось застать эту пару с поличным… — Вот это, монсеньёр, мне представляется вполне реальным, — сказал де Вард. — При усердных трудах… — Время покажет, — серьезно сказал Ришелье. — Госпожа де Ланнуа, приставленная мною к её величеству, жаловалась, что королева что-то заподозрила и начинает её избегать… Так вот, господа. С одной стороны, вы потерпели поражение. С другой же невольно узнали кое-что важное. Теперь мы знаем, что герцог Орлеанский, Мари де Шеврез и Винтер продолжают в самом сердечном согласии плести какие-то интриги. А это уже немало. Это позволяет g`p`mee принять контрмеры, устроить капканы на иных тропках, мимо которых дичь ни за что не пройдет… — Монсеньёр… — произнес д'Артаньян. — Да? — У меня не укладывается в голове… Герцог прекрасно знает, что Винтер и герцогиня хотели от него избавиться, и тем не менее… Ришелье усмехнулся: — Боюсь, д'Артаньян, вам никогда не стать политиком — вы не умеете спокойно относиться к таким вещам, как это умеет герцог. |
