— С ума посходили! — заорал Шарлин. — Вы чего?! Пацаны, что ли, в камере?! Хватит!

— Ты мне за это ответишь, — тихо, со сдержанной злостью проговорил Навруз. — Меня никогда никто не смел оскорблять. Я тебе припомню. — Он быстро вышел.

— Ты чего? — посмотрел на разозлившегося Альберта Чарли. — Чего взбеленился? Это уже совсем плохо, если мы меж собой грызться начнем. Карл никогда этого не допускал. Вы взбесились, что ли, все? А насчет твоей вины любой скажет, что зря ты это сделал. На кой черт посылать парней к милиции? Тем более это уже раз было. Вот теперь и расхлебывай кашу. С кем встречались покупатели?

— С Наврузом.

— Вот отчего он взбесился. Они его запросто заложить могут.

— Но я не думал, что парни поедут на квартиру, где оружие!

— Теперь это уже прошлое. Надо о будущем думать. Какое отделение их взяло? — достав сотовый, спросил он и прожал номер.

— Наверное, Петровка, — буркнул Альберт. — Эти по «хвостам» великие мастера. И берут сразу.

— Тогда ничего не поделаешь. — Чарли отключил телефон. — Остается призрачная надежда, что продавцы и покупатели будут говорить только о себе.

— А эти двое, мотоциклисты? — нервно напомнил Альберт. — Вдруг они…

— Мой тебе совет, — выходя, проговорил Шарлин, — молись, чтобы они не заговорили, а прошли просто как продавцы оружия. А еще лучше, если бы им предъявили незаконное хранение оружия.

— Час от часу не легче, — сокрушенно сказал Абрам. — Что за чертовщина какая-то началась? Во всем у нас провалы. Впрочем, со стрельбы в баре началась невезуха. Кажется, надо упаковывать чемоданы и покидать Русь великую, — пробормотал он по-еврейски.

— Что? — спросил Аркадий.

— Да когда невесело на душе, — вздохнул Абрам, — по-еврейски говорю. Помогает. Вроде на душе легче делается.

— А почему ты в Израиль не уехал? Многие из ваших умотали.

— Моя родина — Россия. Я родился в Москве. Здесь мои родители похоронены. Да и не столько в этом дело, сколько в том, что там не Россия, а следовательно, жить так, как я живу здесь, там невозможно. Я привык к русской доброте, к простодушию. Да и какой, в сущности, я еврей — воспитание советское, родной язык — русский. Все здесь для меня родное. Я понятно ответил?

— Еще как понятно.

— Дурят нас, простофиль, все, кому не лень. И никак мы не научимся жить хорошо. Вот я не пойму стариков, которые ратуют за возврат к прошлому, поддерживают коммунистов. Ну что видели мы, когда жили в СССР? За колбасой в Москву ездили. И за апельсинами. Весь мир объедался нашей икрой, а мы ее даже в глаза не видели. Я уж не говорю о другом. Да, — вздохнул Абрам, — сейчас многие живут за чертой бедности. Это так. Но…

— Ты, похоже, готовишься к выборам в Госдуму, — рассмеялся Аркадий.

— А что? — усмехнулся Абрам. — Неплохая мысль.

Зазвонил телефон.

— Слушаю. — Абрам поднял трубку.

— Это я, — услышал он голос Шарлина. — Тут дело к крови. Слышал о задержании курских?

— Разумеется. А что еще?

— Навруз с Альбертом сцепились. Хорошо, я был. Навруз ушел в ярости. Альберт, по-моему, собирает боевиков…

— Черт возьми! — воскликнул Абрам.