Потом мой друг долго тарахтел о литературно музыкальной композиции, а я вспоминал Мусю, как она, уже любя моего гениального друга, пыталась залезть в мою постель, притом что скрипач пьяно храпел за бумажной стенкой коммуналки… Я не сплю с женщинами моих друзей… Тем более слабыми на передок…

Мы отобедали и договорились отужинать. Между этими событиями мой друг должен был встретиться со своим родным братом и получить от него деньги за часть проданной квартиры умершего отца. Квартира находилась в самом центре, и по молодости мы часто в ней зажигали!..

Ужинали мы в японском ресторане, при этом мой друг уже через десять минут заказал вторую порцию саке.

– Ты же не пьешь! – удивился я.

– Все фигня! – отмахнулся скрипач.

На третьей бутылочке он заметно опьянел, но продолжал эмоционально грезить о нашем совместном творчестве…

На следующий день я не смог с ним встретиться, а еще через сутки он улетел в Голландию повидаться с нашим общим товарищем Мишей Боцманом. При посадке на самолет от него явно разило перегаром, но я успокоил таможню, заверяя, что худой и сутулый человек – известный скрипач, не склонный к скандалам.

Через три дня он позвонил и сказал, что дома, в Париже. И опять:

– У нас все получится! – Он был сильно пьян. – Ты же талантливый, и я талантливый!

– Да да, – отвечал.

– Ты знаешь, как я тебя люблю!

– Да, конечно!

– И Мишку!

– Конечно, знаю.

– Ты только не злись!

– Да нет же…

А через неделю мне позвонила незнакомая женщина.

– Вы же его друг? – спросила растерянно.

Я подтвердил.

Она сообщила, что он умер. Я только и смог выдавить:

– Как это?

Она рассказала, что жила с ним последние два года.

– Он сильно пил… Но я его любила… Я понимала, что он любит Мусю, но за ним нужно было ухаживать… А потом ему поставили диагноз цирроз печени. Врач сказал, что если он не бросит пить, то ему не будут искать донора на пересадку… Он бросил пить, и мне показалось, что наша жизнь почти счастливая… Его очень сильно мучило, что Муся не разрешала общаться с дочерью… У него на нервной почве месяца два рука правая плохо работала, и он опять не мог играть… Ну, понимаете, денег было немного… – Она на несколько секунд прервалась. – Вы знаете… Он к вам прощаться приезжал… И к Мише в Голландию тоже… Шансов на донора не было… Редкая кровь… Перед отъездом к вам, в Москву, ему обещали, что проживет еще месяца два три… У него там дело было, брат должен был ему деньги, папино наследство, часть его…

– Я знаю…

– Он дал ему три тысячи долларов… А вы понимаете, квартира в самом центре… Когда он вам звонил несколько дней назад, он уже знал, что остались часы, может, дни…

Я понял, почему он выпил столько саке…

Его пьяная болтовня о совместном творчестве была прощанием со мною, с юностью, с верой в наши пацанские идеалы…

Я плакал в голос…

– Мы его здесь сожжем, в Париже, а урну привезем в Москву, подхоронить к папе… Вы нам поможете?

– Да…

– Совсем забыла сказать! – Ее голос вдруг стал радостным. – За два дня… За два дня Муся привела к нему дочь Машу, и они помирились… Это очень важно, очень важно, что он умер в мире с дочерью…

А потом мы хоронили урну с его прахом. Я устроил поминки, на которых были почти забытые люди из юности. Только Мишка не смог приехать из Голландии, сославшись на тяжелую эмигрантскую жизнь. Много за столом говорил брат моего друга… Почему то у меня не было к нему ненависти…

Она, неофициальная вдова, действительно очень была похожа на Мусю.