— По ее следу теперь кто только не ходит, — проворчал Николай Трофимович. — Но дорого бы я заплатил, чтобы ее увидеть.

— Только не здесь, — серьезно произнес Мелешко. — Ваш дом рисуют.

— Я заметил, — кивнул Барсуков. — Довольно-таки небрежно.

— Понимают, что она здесь не объявится, — предположил Андрей. — А может быть, у местных властей профессионалов не хватает. А может быть, дело совсем плохо. За небрежной «наружкой» скрытая «наружка» работает.

— Да ну, — с сомнением покачал головой Барсуков. — Это-то зачем? Сашка не шпионка.

— Черт их знает, — проворчал Мелешко. — Пойду я после завтрака, прогуляюсь. У Сашки нюх на преступления.

— Гуляй, — вздохнул Барсуков. — Если Сашку случайно увидишь…

— Перейду на другую сторону улицы, — грустно улыбнулся Мелешко.

— Да, пожалуй, — согласился Николай Трофимович.

«Топтунов», если бы таковые находились поблизости от Саши, можно было бы вычислить без проблем. Нет, не потому что она приобрела какой-то опыт выявлять «наружку». А потому что к полудню город выглядел пустынным, если не сказать мертвым. Проходя по площади, где вчера развернулись нерадостные события, Саша почувствовала что-то похожее на состояние безнадежной тоски и отчаяния. На площади не было ни души. Девушка растерянно огляделась по сторонам.

Слабый ветер поднимал столбы пыли и мусора, который почему-то никто и не подумал убрать после вчерашнего. Окно на первом этаже мэрии, где только что скрылся Ершов, оставалось незастекленным и, похоже, никого это не волновало. Первые два этажа гостиницы по-прежнему были задраены плотными жалюзи и решетками. Никто не входил и не выходил из дверей. И даже никаких голосов не раздавалось, что было уж совсем странно. То есть в разгаре дня, конечно, мы никаких звуков и голосов не слышим, потому что привыкли к повседневному шуму и не обращаем внимания. Но вот когда они вдруг исчезают, понимаешь, что их должно быть много. И из окон должны голоса доноситься и музыка играть, слоганы рекламные из недр радиоприемников и телевизоров должны исторгаться, а на улице — урчать моторы, и смех должен слышаться, и ругань, дети должны кричать, да много чего еще. В тишине внезапно вымершего города было не просто тоскливо. Было жутковато.

Несмотря на охвативший ее внезапный ужас, Саша представила себя со стороны и усмехнулась. Одинокая старушка на огромной площади в столбах пыли, перешагивающая через груды мусора, под ногами трещит стекло, обрывки бумаги и тряпок летят в лицо… Картинка, достойная мастеров итальянского неореализма. Кто бы мог подумать, что это возможно в обыкновенном российском городке, где чрезвычайное положение вовсе не объявлено… С площади она отправилась к зданию редакции «Новоладожского вестника». Потому что таила небольшую надежду — вдруг Брыкин объявился там.

«Как легко напугать человека, — думала Александра, входя в образ и по-старушечьи семеня. — Достаточно продемонстрировать грубую силу, и он станет задумываться, стоит ли лишний раз выходить из своего укрытия, которое создает иллюзию безопасности. Не важно, что это за укрытие — первобытная пещера, средневековая крепость или панельный дом… Вот когда у него отнимут это укрытие, тогда он перестанет бояться».