|
Как на том ли на кусту млад сизой орел—сидит, Во когтях держит орел черна ворона. Он и бить его не бьет, только спрашивает: "Где ты, ворон, побывал, что ты, черный, повидал?" — А я был—побывал во саратовских степях, А я видел—повидал чудо дивное... Растет тамо не ракитов куст, Цветет тамо не лазорев цвет, Как растет ли порастает там ковыль—трава, А на той ковыль—траве... — Шабаш! — крикнул Самоквасов. Не хотел он, чтоб песенники продолжали старинную песню про то, как на лежавшее в степи тело белое прилетали три пташечки: родна матушка, сестра да молода вдова. Пущай, мол, подумает Авдотья Марковна, что про иное диво чудное в песне пелося — пущай догадается да про себя хоть маленько подумает. — Что не дал допеть? — спросил у Самоквасова Марко Данилыч.— Песня годная. — Очень заунывна,— молвил Петр Степаныч.— Катай, ребята, веселую!..— крикнул он песенникам. Залилась веселая песня: Ах ты, бражка, ты, бражка моя! Дорога бражка подсыченная! Что на речке ль бражку смачивали, На полатях рассолаживали, Да на эту ль бражку нету питухов, Нет удалых добрых молодцев у нас. И под песенку о бражке Петр Степаныч с Веденеевым из серебряной раззолоченной братины пошли разливать по стаканам "волжский квасок". Так зовется на Волге питье из замороженного шампанского с соком персиков, абрикосов и ананасов. Стали гостей "кваском" обносить. Марко Данилыч с Зиновьем Алексеичем опять стали журить молодых людей: — Бога не боитесь вы, что вздумали!.. Сами, что ль, деньги—то делаете, аль они к вам с неба валятся!.. Бесшабашные вы, безумные! Однако взяли по стаканчику и с удовольствием выпили во славу божию, потом повторили и еще повторили. Вышло так, что, обойдя старших, в одну и ту же минуту Петр Степаныч поднес стакан Дуне Смолокуровой, а Дмитрий Петрович — Наталье Зиновьевне. Палючими глазами глядят оба на красавиц. Багрецом белоснежное нежное личико Дуни подернулось, когда вскинула она глазами на пышущего здоровьем, отвагой и весельем, опершись в бок левой рукой стоявшего перед ней со стаканом Самоквасова. Хочет что—то сказать и не может. — Пожалуйте—с! — говорит ей Петр Степаныч.— Сделайте такое ваше одолжение! А сам ног под собой не слышит. Так бы вот и кинулся, так бы и расцеловал пурпуровые губки, нежные ланиты, сверкающие чудным блеском глаза. Молчит Дуня. Сгорела вся. — Не задерживайте—с!.. Покорно прошу!— шепчет, наклонясь к ней, Петр Степаныч. У Дуни слеза даже навернулась. Не знает, куда ей деваться. — Что ж ты, Дунюшка, не берешь?— весело молвил ей Марко Данилыч.— Возьми, голубка, не чинись, с этого питья не охмелеешь. Возьми стаканчик, не задерживай капитана. Он ведь теперь над нами человек властный. Что прикажет, то и делай — на то он и капитан. Дрожащей рукой взялась Дуня за стакан и чуть не расплескала его. Едва переводя от волнения дух, опустила она подернутые непрошеной слезою глаза. Дорониных Дмитрий Петрович прежде не знал; впервые увидал их на пристани. |
