|
Дорониных Дмитрий Петрович прежде не знал; впервые увидал их на пристани. Когда рассаживались в косной по скамьям, досталось ему место прямо против Наташи... Взглянул и не смог отвести очей от ее красоты. Много красавиц видал до того, но ни в одной, казалось ему теперь, и тени не было той прелести, что пышно сияла в лучезарных очах и во всем милом образе девушки... Не видел он величавого нагорного берега, не любовался яркими цветными переливами вечернего неба, не глядел на дивную игру солнечных лучей на желтоватом лоне широкой, многоводной реки... И величие неба, и прелесть водной равнины, и всю земную красу затмила в его глазах краса девичья!.. Облокотясь о борт и чуть—чуть склонясь стройным станом, Наташа до локтя обнажила белоснежную руку, опустила ее в воду и с детской простотой, улыбаясь, любовалась на струйки, что игриво змеились вкруг ее бледно—розовой ладони. Слегка со скамьи приподнявшись, Веденеев хочет взглянуть, что там за бортом она затевает... Наташа заметила его движенье и с светлой улыбкой так на него посмотрела, что ему показалось, будто небо раскрылось и стали видимы красоты горнего рая... Хочет что—то сказать ей, вымолвить слова не может... Тут подозвал его Самоквасов на подмогу себе разливать по стаканам волжский квасок... Подавая Наташе стакан, Веденеев опять—таки слов доискаться не мог, не мог придумать, что бы такое ей молвить. Горячею кровью обливается и сладостно трепещет его сердце... Когда же, принимая стакан, Наташа с младенческой улыбкой бросила на него ясный, приветливый взор, тихо сиявший чистотой непорочной души, Веденеев совсем обомлел... А слов все—таки придумать не может... Сам на себя не может надивиться — смел и игрив он в последнее время среди женщин бывал, так и сыпал перед ними речами любезными, веселил их шутками и затейными разговорами, а теперь же слова промолвить не может. Какая—то застенчивость крепко связала язык... Не укрылось это от "капитана". Подошел он к запевале, шепнул ему что—то и отошел к корме. Запевало в свою очередь пошептался с песенниками и, глядя на Самоквасова, ждал. — Гей!.. Певцы—молодцы!.. Развеселенькую!..— крикнул Петр Степаныч. Грянула живая, бойкая песня: Здравствуй, светик мой Наташа, Здравствуй, ягодка моя! Я принес тебе подарок, Подарочек дорогой. Подарочек дорогой: С руки перстень золотой, На белую грудь цепочку, На шеюшку жемчужок! Ты гори, гори, цепочка, Разгорайся, жемчужок! Ты люби меня, Наташа, Люби, миленький дружок! Не догадываясь, что песня поется по заказу Петра Степаныча, Веденеев еще больше смутился при первых словах ее. И украдкой не смеет взглянуть на Наталью Зиновьевну. А она, веселая, игривая, кивает сестре головкой и с детском простотой говорит: — Лиза, ведь это моя песенка, мне поют ее. Лизавета Зиновьевна только улыбнулась, оправила на сестре взбившийся кисейный рукав, но в ответ ничего не промолвила. — Говорят: "Сказка — складка, а песня — быль",— усмехнулся, вслушавшись в Наташины слова, Марко Данилыч.— Пожалуй, скоро и в самом деле сбудется, про что в песне поется. Так али нет, Татьяна Андревна?.. — Все во власти господней,— улыбаясь тихонько, проговорила ему Татьяна Андревна. Наташа смеялась и весело на всех посматривала. |
