|
— Только ведь сам ты знаешь, что в рыбном деле я на синь—порох ничего не разумею. По хлебной части дело подойди, маху не дам и советоваться не стану ни с кем, своим рассудком оборудую, потому что хлебный торг знаю вдоль и поперек. А по незнаемому делу как зря поступить? Без хозяйского то есть приказу?.. Сам посуди. Чужой ведь он человек—от. Значит, ежели что не так, в ответе перед ним будешь. — Да ведь у тебя доверенность?— с досадой тихонько молвил Марко Данилыч и, нахмурясь, засверкал глазами. — Что ж из того, что доверенность при мне,— сказал Зиновий Алексеич.— Дать—то он мне ее дал, и по той доверенности мог бы я с тобой хоть сейчас по рукам, да боюсь, после бы от Меркулова не было нареканья... Сам понимаешь, что дело мое в этом разе самое опасное. Ну ежели продешевлю, каково мне тогда будет на Меркулова—то глаза поднять?.. Пойми это, Марко Данилыч. Будь он мне свой человек, тогда бы еще туда—сюда; свои, мол, люди, сочтемся, а ведь он чужой человек. — Ой ли? — лукаво усмехнувшись, громко сказал Марко Данилыч.— Так—таки совсем и чужой? — прибавил он, ударив по плечу приятеля. —Разумеется, чужой,— немножко смутившись, ответил Зиновий Алексеич.— Причитается племянником, сродником зовется, да какая ж в самом—то деле родня? Седьмая водина на квасине, на одном солнышке онучки сушили. — Ладно, ладно,— с лукавой усмешкой трепля по плечу Зиновья Алексеича, сказал Марко Данилыч.— Так совсем чужой? Доронин не сразу ответил, а Татьяна Андревна даже совсем обомлела. Уставив на Смолокурова зоркий, пристальный взор, она думала: "Неужто спроведал? От кого же это?.. Неужели Никитушка кому проболтался?" А Лизавета Зиновьевна, хоть солнце и село, а распустила зонтик и закрыла им смущенное лицо. — Сказано тебе, какая родня,— сказал Зиновий Алексеич пристававшему Марку Данилычу.— Такой родни до Москвы не перевешаешь. А что человек он хороший, то верно, зато и люблю его и, сколько смогу, ему порадею. — Не хитри, дружище!— молвил Смолокуров, погрозив пальцем. — Чего хитрить—то мне? Для чего? — сказал Зиновий Алексеич.— Да и ты чудной, право, повел речь про дела, а свел на родство. Решительно тебе сказываю, дольше двух недель прямого ответа тебе не дам. Хочешь жди, хочешь не жди, как знаешь, а на меня, наперед тебе говорю, не погневайся. — Да ты не ори,— шепотом молвил Марко Данилыч, озираясь на Веденеева.— Что зря—то кричать? А скажи—ка мне лучше, из рыбников с кем не покалякал ли? Не наплели ли они тебе чего? Так ты, друг любезный, не всякого слушай. Из нашего брата тоже много таковых, что ему сказать да не соврать — как—то бы и зазорно. И таких немалое число, и в каждом деле, какое ни доведись, любят они помутить. Ты с ними, пожалуйста, не растабарывай. Поверь мне, они же после над тобой будут смеяться. Так говорил едва слышно Марко Данилыч, а Доронин слушал его и молчал. И тут вспало ему в голову: "С чего это он так торопится и ни с кем про тюленя говорить не велит? Уж нет ли тут какого подвоха?" — Так смотри же ты у меня, Зиновей Алексеич, прималчивай покамест,— после недолгого молчанья стал опять ему шептать Марко Данилыч. |
