|
— Две недели куда ни шли, можно обождать. Только уж, сделай милость, ни с кем про это дело и языка не распускай. Вот тебе перед богом, все дело перепортишь и мне и Меркулову. Поверь слову. И этому не моги говорить,— прибавил он, указывая глазами на отвернувшегося в сторону Веденеева.— Ты его не знаешь, а мы давно ведаем — птичка мала, да ноготок востер... А в голове—то ветер еще ходит. В деле недавно, а каких уж делов успел натворить. Пуще всего его берегись, его словам из наших рыбников никто не верит. Как узнал про какое дело, тотчас норовит помутить его, а не то и расстроить. — Что же мне с ним говорить? С какой стати? — ответил Зиновий Алексеич. — Уха сейчас готова!— крикнул Самоквасов.— Дмитрий Петрович, вы ведь у нас за кашевара, готовьте чашки да ложки скорее. Веденеев на особом в сторонке разостланном коврике проворно расставил привезенную из города закуску: графинчики с разными водками, стерляжьей икры жестянку, балык донской, провесную елабужскую белорыбицу, отварные в уксусе грибы, вятские рыжички, керженские груздочки. — Эк что наставили,— покачивая головой, сказал Дмитрию Петровичу Смолокуров.— Да этого, сударь, десятерым не съесть. Напрасно, право напрасно так исхарчились. Знал бы, ни за что бы в свете не поехал с вами кататься. Однако подошел к закуске и, налив четыре рюмки, взял одну, другую подал Зиновью Алексеичу, примолвив: — Хватим по одной, разогреемся, свеженько от воды—то стало!.. А вы, Дмитрий Петрович, вы, сударь Петр Степаныч. Без вас и пить не станем, принимайтесь за рюмочки. Выпили хорошо, закусили того лучше. Потом расселись в кружок на большом ковре. Сняв с козлов висевший над огнем котелок, ловец поставил его возле. Татьяна Андревна разлила уху по тарелкам. Уха была на вид не казиста; сварив бель, ловец не процедил навара, оттого и вышла мутна, зато так вкусна, что даже Марко Данилыч, все время с усмешкой пренебреженья глядевший на убогую ловлю, причмокнул от удовольствия и молвил: — Уха знатная—то! — Бесподобная,— подтвердил Зиновий Алексеич, а Татьяна Андревна, радушно обращаясь к кашеварам, сказала, что отроду такой чудесной ухи не едала. После ухи появились на ковре бутылки с разными винами и блюдо с толстыми звеньями заливной осетрины. Рыба прекрасная, заготовка еще лучше, по всему видно, что от Никиты Егорова. — Осетрина первый сорт, редкостная,— похвалил ее Смолокуров,— а есть ее, пожалуй, грешно. — Отчего ж это, Марко Данилыч? — спросил Веденеев. — А водяных—то сверчков на кой прах вокруг напихали? — сказал Смолокуров, указывая на раковые шейки, что с другими приправами разложены были вкруг сочных звеньев осетрины. — Откинь, коль не в угоду,— молвил Зиновий Алексеич,— а рыба сготовлена так, что ни у тебя, ни у меня так вовек не состряпают. Марко Данилыч в раздумье только головой покачал, но осетрина так лакомо глядела на него, что не мог он стерпеть, навалил себе тарелку доверха. Ужин, как водится, кончился "холодненьким", нельзя уж без того. Две белоголовые бутылки опорожнили. |
