|
Не беспокойте, не тревожьте себя. Протрем начальству очи золотцем — все будет как следует, — сказал Патап Максимыч. — Денег—то таких нет, благодетель, при мне, — начала было Дарья Сергевна. — И не надо, — перебил ее Патап Максимыч. — Без них управимся. А вот покамест до приезда Авдотьи Марковны извольте—ка получить от меня на домашнее хозяйство, — сказал Патап Максимыч. — Да денег—то не жалейте, чтобы все шло по—прежнему. А приказчику сейчас же велите прийти ко мне. Да лошадок готовили бы, Груне ехать пора. Изготовьте что нужно на дорогу Авдотье Марковне. — А сундук—от как же? — спросила Дарья Сергевна. — Марко Данилыч сам под подушку вам указывал ровно бы говорил, чтобы вскрыли... — Покамест не приехала Авдотья Марковна, сундука никому тронуть не дам, — решительным голосом сказал Патап Максимыч. — Пошлите же поскорей приказчика. Дарья Сергевна пошла из комнаты. После того через четверть часа Патап Максимыч с глазу на глаз беседовал с Васильем Фадеевым. С того часу как приехал Чапурин, в безначальном до того доме Марка Данилыча все само собой в порядок пришло. По прядильням и на пристани пошел слух, что заправлять делами приехал не то сродник, не то приятель хозяина, что денег у него куры не клюют, а своевольничать не даст никому и подумать. И все присмирело, каждый за своим делом, а дело в руках так и горит. Еще никто в глаза не видал Патапа Максимыча. а властная его рука уже чуялась. — Что за начальство такое у нас проявилось? — заговорили было самые задорные из пильщиков. — Генерал, что ли, он какой, аль архиерей? Всяких видали... Ежели артель положит не уважать его, в жизнь никто не уважит. — Экой ты прыткой, Маркел Аверьяныч! — сказал молодому пильщику, парню лет двадцати пяти, пожилой, бывалый работник Абросим Степанов. Не раз он за Волгой в лесах работал и про Чапурина много слыхал. Поглядеть на тебя, Маркелушка, — продолжал Абросим, — орел, как есть орел, а ума, что у тетерева. Борода стала велика, а смыслу в тебе не хватит на лыко. Услыхав потешные речи Абросима, артель со смеху покатилась. Маркел замолчал и, как волк в засаде, со злобы да с досады только зубами постукивал. Величался он в артели своим высокоумием, но смех и не таковских в лоск уложит. — Много слыхал я про Чапурина, — обращаясь к артели, продолжал Абросим Степанов — Опричь хорошего слова, ничего про него нельзя сказать. Не одна тысяча людей от него кормится — кто на токарнях, кто в красильнях, кто в Красной Рамени на мельнице, кто на Низу — там у него возле Иргиза большое хлебопашество. Спуску не даст никому, у него всяко лыко в строку, у него гляди в оба да оглядывайся, не то сейчас расправа, а иной раз и своей пятерней за провинность разделается. Горячий человек. Нашего, пожалуй, будет горячее. Только от него не то чтоб сойти, не доделавши, аль сделать что супротивное, либо наперекор ему сказать, нет, этого никогда не бывает... Ежели кого он прогнал, тот себе места нигде не найдет и по времени к нему же придет плакаться, взял бы опять в работники. |
