|
— С виду ласков и повадлив, а, видно, мягко стелет, да жестко спать!.." В тот же день вечером послали эстафету на Унжу. Дарья Сергевна писала Прожженному, что Марко Данилыч вдруг заболел и велел ему, оставя дела, сейчас же ехать домой с деньгами и счетами. Не помянула она, по совету Патапа Максимыча, что Марку Данилычу удар приключился. "Ежель о том узнает он, — говорил Чапурин, — деньги—то под ноготок, а сам мах чрез тын, и поминай его как звали". В тот же вечер поехала за Дуней и Аграфена Петровна. Василий Фадеев, узнав, что Патап Максимыч был у городничего и виделся с городским головой и со стряпчим, почуял недоброе, и хоть больно ему не хотелось переписывать рабочих, но, делать нечего, присел за работу и, боясь чиновных людей, писал верно, без подделок и подлогов. Утром работники собрались на широкой луговине, где летом пеньковую пряжу сучат. Вышел к ним Патап Максимыч с листом бумаги; за ним смиренным неровным шагом выступал Василий Фадеев, сзади шли трое сторонних мещан. — Здравствуйте, крещеные, многолетствуйте, люди добрые! Жить бы вам божьими милостями, а нам вашими... — громко крикнул Чапурин артели рабочих и, сняв картуз, поклонился. — На добром слове благодарны. С приездом проздравляем!. . Всякого добра пошли тебе господи!. . Жить бы тебе сто годов с годом!. . Богатеть еще больше, из каждой копейки сто рублев тебе! — весело и приветливо заголосили рабочие. — Вашего хозяина господь недугом посетил, — сказал Патап Максимыч. — Болезнь хоша не смертная, а делами Марку Данилычу пока нельзя займоваться. Теперь ему всего пуще нужен спокой, потому и позвал он меня, чтобы распорядиться его делами. И только мы с ним увиделись, первым его словом было, чтобы я вас рассчитал и заплатил бы каждому сполна, кому что доводится. Вот я и велел Василью Фадеичу составить списочек, сколько кому из вас денег заплатить следует. Кому кликну, тот подходи... Пимен Семенов!. Выступил из толпы молодой широкоплечий парень, волосом черен, нравом бранчлив и задорен. Всем взял: ростом, дородством, шелковыми кудрями, взял бы и очами соколиными, да они у Пимена завсегда подбиты бывали. Подошел он к Чапурину, шапку снял и глядит бирюком — коли, мол, что не так, так у меня наготове кулак. — За девять рублей рядился? — спросил у него Патап Максимыч. — За девять рублев в месяц, — нахально ответил Пимен Семенов, глядя в упор на Чапурина. — Расчету за последний месяц не дано? — За месяц с тремя днями, — сказал Пимен и стал брюхо чесать. — Значит, следует тебе девять рублей девяносто копеек? — спросил Патап Максимыч. — Так, видно, будет, — несколько помягче отвечал Пимен Семенов. — Праздников не вычитает, — зашептали в артели, не то что Смолокуров. У того праздники из счету вон, а в субботу, если в баню пойдешь, вычет за половину дня. — Да ведь это не сам он, а вот анафема эта — Васька Фадеев, — заговорили было иные. |
