Сознавая, что нарушила запрет, я зашла в комнату мужа, одетая в ночную рубашку и халат. Включила свет и сразу почувствовала себя виноватой. Я поспешила задернуть шторы, в кабинете воцарилась ночь.

Эта комната была точным отражением самого Клайва. Аккуратная, чистая, полупустая. На стенах висело несколько картин. Размытая акварелька с яхтой — наследство от матери. Гравюра с изображением здания школы, которую окончил Клайв. Групповой снимок: Клайв с коллегами на праздничном ужине. Все с сигарами и бокалами, краснолицые, сияющие, обнявшиеся. У Клайва вид какой-то затравленный и неловкий. Он терпеть не может, когда к нему прикасаются посторонние мужчины.

Кабинет моего мужа. Что понадобилось здесь полиции? Конечно, рыться в вещах Клайва я не собиралась. Само появление в этом кабинете в отсутствие мужа — кощунство. Но мне хотелось просто заглянуть сюда. Возможно, мне понадобится давать показания. Этим я и пыталась оправдаться.

В кабинете стояли два шкафа для бумаг — один высокий, коричневый, второй — приземистый, широкий, из серого металла. Я открыла оба, начала было перебирать папки, но вскоре это занятие наскучило мне. Закладные, инструкции, бесконечные счета и гарантийные письма, накладные, бухгалтерские отчеты. Во мне вдруг проснулась нежность к Клайву. Мне не приходилось возиться с нудными бумагами, потому что ими ведал он. Клайв оставил мне интересную, творческую работу, а себе взял рутину. Порядок в шкафах был идеальный. Все бумаги подшиты, счета оплачены, письма собраны и помечены. Что бы я делала без Клайва! Перебирать бумаги я не стала. Мне просто хотелось найти среди них хоть что-нибудь интересное.

Я закрыла второй шкаф. В сущности, все это глупо. Зачем полиции наши бумаги — разве что узнать условия закладной? Опять потратят время впустую. Лучше бы спросили совета у меня.

Я выкатила из-под стола тумбу. И нервно вздрогнула от скрипа. Если в дверь вдруг позвонят, я в считанные секунды сделаю все, как было. На столе ничего примечательного не нашлось. Клайв регулярно убирал со стола хлам. Он придерживался строгого правила: на столе должны быть только карандаши, ручки, резинки, дорогая точилка для карандашей, скрепки — все на своих местах. Рядом — подставки для конвертов, бумага для записей, визитки, наклейки. Полицейские будут поражены этим безупречным порядком.

Осталось только заглянуть в ящики. Я присела за стол. В первом ящике я увидела открытки — чистые, ненадписанные. Новенькие чековые книжки. Рекламные проспекты зимних курортов. Целая охапка брошюр из компании Мэтсона Джеффриса, где работал Клайв. Все разложено аккуратными стопками.

С правой стороны в ящиках обнаружилось несколько пухлых коричневых конвертов. Я заглянула в верхний. Ворох написанных от руки писем. Один и тот же почерк. Первым мне попалось длинное письмо, на целых три страницы. От Глории. Я прекрасно помнила, что читать чужие письма, да еще тайком, совершенно недопустимо. «Подслушивать, как тебя хвалят, не к добру», — вспомнилась мне давняя поговорка. Я понимала, что не должна читать эти письма, надо положить их на место, покинуть кабинет и обо всем забыть. Но мне вдруг вспомнилось, что утром полицейские прочтут эти письма по другим причинам. Значит, и я могу полюбопытствовать.

В качестве компромисса я стала перебирать письма, прочитывая в одном строчку, в другом несколько слов. Фразы путались, смысл терялся, но слова бросались в глаза: «дорогой», «отчаянно скучаю по тебе», «думала всю ночь», «считала минуты». Как ни странно, я не злилась — ни на Клайва, ни даже на Глорию. Банальность, шаблонность писем поначалу вызвала у меня легкую брезгливость.