– Нет! Я не должен был допускать, чтобы она узнала!

– Ты бы предпочел продлить ее жизнь при помощи лжи? – спросил Зейн. – И тогда твоя душа была бы чище?

– Если бы ты был на моем месте…

– Да перестань же! – вмешался второй шахтер. – Ты виноват только в невежестве, и ни в чем больше. Я даже не уверен, что там было написано именно это латинское слово, а не другое.

– Откуда тебе знать? – огрызнулся первый шахтер. – Ты на моем месте не был!

– Пожалуй, не был, – с кривой усмешкой согласился второй шахтер. – Я вообще не знаю, кто моя мать.

Первый шахтер запнулся.

– Может, и так, – уступил он. Похоже, сделав эту уступку, он в то же время представил себя на месте другого. Он хотя бы знал свою мать и заботился о ней.

– Нет, я не философ, – сказал второй шахтер. – Я всего лишь грешник. Но не исключено, что если бы у меня была такая мать, как у тебя, то и я мог бы быть лучше. Так послушай же того, кто не имеет никакого права это говорить: ты должен вспоминать свою мать не с чувством горя или вины, а с благодарностью за всю ту радость, которую она дала тебе, пока была жива, и за то, что она направила тебя к Небесам, а не к Аду.

– Для грешника ты удивительно глубоко понимаешь суть вещей! Но если бы только я мог помочь ей прожить подольше…

– Подольше жить в ящике, из которого уходит воздух? – спросил другой.

– Я согласен, – кивнул Зейн. – Ее жизнь подошла к концу. Подобные вещи идут путями, недоступными пониманию смертных. Твоя мать знала об этом, хотя ты и не знал. Если бы существовала возможность выжить, она могла бы продолжать сражаться – ради своей семьи, ради всего того, что она могла еще сделать на земле. Но этой возможности не было, и она предпочла больше не мучить себя. Она отложила жизнь в сторону, как ты мог бы отложить испорченный инструмент, вышла из мрака глубин собственной души и взошла к сиянию Небес.

– Я не уверен…

Дыхание первого шахтера стало судорожным – в воздухе оставалось мало кислорода. Похоже, он тяжелее переносил мучения, чем его товарищ. Зейн не испытывал никаких затруднений; очевидно, магия поддерживала его и здесь. Он все еще продолжал делать открытия, касающиеся работы Смерти.

– Ты встретишься с ней там, – промолвил Зейн. – Там, на Небесах. И она поблагодарит тебя.

Шахтер не ответил. Зейн отпустил его руку и повернулся к другому, который был его настоящим клиентом.

– Ты уверен, что я ничего не могу для тебя сделать?

Шахтер на мгновение задумался.

– Знаешь, я – циник, но, думаю, я всю жизнь искал в жизни какого‑то смысла или, по крайней мере, пытался ее понять. В голове у меня крутится одна песня, и она вроде как держит меня. Наверно, это что‑то значит, да только не знаю, что именно.

– Я не слишком искусен в разгадывании тайного смысла, – сказал Зейн. – Но попробовать можно. Что за песня?

– Я не знаю ее названия и вообще ничего о ней не знаю. По‑моему, это какая‑то старая песня китобоев. Может быть, в моих жилах течет их кровь. Там поют, насколько я помню, что‑то вроде: «…и кит взмахнул хвостом, и лодочка разбилась, и я потеряла своего милого, и он никогда не приплывет обратно, о великий Боже! И он никогда не приплывет обратно». Вот это «великий Боже» почему‑то берет за душу. На самом деле Бог мне без разницы, но я чувствую душевное волнение, а почему – не знаю.