– Под сомнением? А что это значит?

– Твоя душа балансирует между добром и злом, потому точно не определено, пойдешь ты на Небеса, в Ад или будешь некоторое время пребывать в Чистилище.

Шахтер рассмеялся:

– Это уже хорошо!

– Хорошо?

– По крайней мере я хоть куда‑нибудь денусь. Я не боюсь Ада. Я его заслужил. Я обманывал жену, обворовывал правительство… Назначь цену. Я готов платить.

– Ты не боишься Ада?

– Я боюсь лишь одного – оказаться навечно замкнутым в ящике вроде этого, когда воздух уходит, а ты совершенно беспомощен. Я буду находиться здесь еще час, но не вечно. Меня не волнует, что еще со мной произойдет, если только я выберусь отсюда.

– А меня волнует! – сказал первый шахтер. – Я так напуган, что скоро не смогу говорить внятно!

Зейн задумался. Он понял, что умирающий нуждается в том, чтобы кто‑нибудь поддержал его в этот момент, не оттолкнул. Зейн решил попытаться помочь.

– Я пришел сюда за одним из вас, находящимся на чаше весов, однако полагаю, что другой больше нуждается в моих услугах.

– Да, лучше помоги ему, – посоветовал клиент, пребывающий в неустойчивом положении. – Не скажу, что мне нравится умирать, но, думаю, я как‑нибудь с этим справлюсь. Я знал, на что иду, когда нанимался на эту работу. Может быть, мне понравится в Аду.

Зейн присел рядом с первым шахтером.

– Чем я могу тебе помочь?

– Я же сказал – исповедуй меня. Это будет лучшая помощь.

– Но я не священник. Я даже не принадлежу к твоей церкви.

– Ты – Смерть. Ты можешь это сделать!

Возможно, возможно…

– Тогда я буду слушать и судить твои прегрешения – хотя и так уже знаю, что они невелики.

– Один грех, – беспокойно заговорил шахтер. – Один грех не дает мне покоя многие десятилетия. Моя мать…

– Твоя мать! – произнес Зейн, содрогнувшись.

– Я думаю, что убил ее. Я… – шахтер запнулся. – Эй, Смерть, с тобой все в порядке? Ты выглядишь бледным даже для Смерти.

– Я понимаю, что значит убить мать, – ответил Зейн.

– Это хорошо. Она… Я был тогда подростком… Она попала в больницу, и…

– Я понимаю, – повторил Зейн и взял шахтера за руку. Он знал, что его одетые в перчатки руки на ощупь кажутся костями скелета, но шахтер не отдернул руки.

– У нее был рак, и я знал, что она испытывает сильную боль, но…

Зейн сжал его руку.

Успокоившись, шахтер продолжал:

– Я приходил к ней, и однажды она попросила меня выйти из комнаты и прочитать, что там написано, – ну, знаешь, что пишут на двери. Я вышел и посмотрел, и там было что‑то написано, но я не мог прочитать. Наверно, это была латынь. Я пошел обратно и сказал ей об этом, и она спросила, не такое ли слово написано, и произнесла его по буквам. Я подтвердил, что действительно такое, и удивился, откуда она это знает, и она поблагодарила меня. Я думал, она довольна.

Шахтер судорожно вздохнул.

– А на следующее утро мать была мертва. Врач сказал, что она словно сдалась ночью и умерла. Никто не знал, почему это произошло, ведь она так упорно сражалась за жизнь. Но я задумался и вспомнил о слове на латыни, которое я сказал ей, – оно значило «неизлечима». Я сказал, что ей больше не на что надеяться, и она перестала пытаться выжить. Я убил ее.

– Но ты же не знал! – попытался возразить Зейн.

– Я должен был знать! Я должен был…

– Тогда ты оказал ей услугу.