– Война – последнее средство против тирании, угнетения и неправильного порядка вещей. У тебя тут есть еще один клиент. Я составлю тебе компанию, пока ты будешь им заниматься.

Теперь от Марса так просто не избавиться.

Великан подошел к углу ямы, где земляная насыпь вела наверх. Зейн снова взглянул на часы. Остается еще пять минут. Он последовал за богом войны.

– Какое же утешение обретают погибшие солдаты? – спросил Зейн, чтобы как‑то поддержать разговор. – Как им поможет эта бойня?

– Они обретают славу, – объяснил Марс. – Все когда‑нибудь покинут бренный мир; большинство ждет бесславная смерть от старости или какого‑нибудь несчастного случая. Только во время битвы масса людей получает возможность испустить последний вздох, обретая истинное бессмертие, навеки оставшись в сердцах потомков!

– Значит, обретают славу и бессмертие? – Перед глазами встал насаженный на кол хрипящий в агонии солдат. – Скорее пулю или штык в живот!

Марс оглушительно захохотал:

– Мило, Смерть! Ты видишь одно лишь страдание, которое длится несколько секунд; я говорю о вечности. Мгновения боли за вечную славу! Эти люди приносят в жертву свою кровь на алтарь справедливости. Такой исход придает смысл их ничтожному существованию.

– Ну а те, кто умирает, сражаясь за неправое дело?

– Таких нет! Есть лишь различные пути к достижению славы и обретению воинской чести.

– Различные пути! – воскликнул Зейн. – Это бессмысленная жестокость!

– Значит, говоришь, жестокость, – заметил Марс, как будто радуясь брошенному вызову. – Думаю, и тебе приходится проявлять ее. Скажи, многие с радостью прощаются с жизнью, вознося хвалу Создателю? Отвечу за тебя: чертовски немногие! Даже твои реформы – зверство по сравнению с тем, что я предлагаю своим клиентам.

– У нас общие клиенты, – возразил Зейн.

Марс пожал могучими плечами – впечатляющее зрелище.

– Такое случается реже, чем ты вообразил. Лучше подумай о смертной казни! Тебе нравится, когда человека забрасывают камнями, и не обязательно за убийство – мог, к примеру, всего лишь проводить время с женщиной, которая сама хотела этого? Или когда его приколачивают к кресту из‑за веры? Четвертуют за то, что он, умирая от голода, украл буханку хлеба, отрывают руки и ноги, привязав к ним цепи, которые тащат в разные стороны шесть лошадей, потому что несчастный отказался выкупить свою жизнь, сжигают на медленном огне по сфабрикованному обвинению в колдовстве? Ну как, нравится?

– Нет, конечно, нет! – ответил Зейн растерянно, ошеломленный таким бурным натиском. Марс оказался прирожденным оратором. – Но теперь все по‑другому.

– По‑другому! – презрительно фыркнул собеседник. – Я помню эту французскую реформу. Доктор Гильотин изобрел огромный нож, быстро и чисто отрубавший людям голову. Никакого кровавого месива, снесенных ненароком плеч или макушек, а также рук тех, кто удерживал приговоренного. Прогресс и человеческий гений принесли то, что прежде было достоянием элиты, в массы: раньше только дворян приговаривали к смерти от меча. А помнишь ли ты, что потом произошло с изобретением нашего гуманиста? Я тебе скажу: выяснилось, что гильотина сделала возможным массовые убийства по политическим мотивам! По тысяче в день, вжик‑вжик! Французская революция прославилась этим триумфом человечности!

Зейн промолчал: Марс явно провоцировал спор.

Они приблизились к дымящимся останкам хижины. Мимо шел солдат. Внезапно из развалин выбежала маленькая девочка лет десяти. Солдат повернул ружье, но остановился, увидев, что перед ним вовсе не партизан. Девочка бросилась вперед, сжимая в руке что‑то металлическое.