— На грани, — повторила она. — Мне нравятся твои слова.

За едой мы много говорили. Она любила футбол и предпочитала университетские команды профессионалам. Ей нравился и бейсбол, но в этом году она не следила за чемпионатом. В музыке она предпочитала стиль кантри — старые, гнусавые мелодии. В прошлом увлекалась фантастикой и читала ее дни и ночи. Сейчас брала в руки только английские детективы, в которых описывается, как в библиотеках загородных усадеб дворецкие обнаруживают трупы убитых и первыми попадают под подозрение.

— Мне, в сущности, наплевать, кто совершил убийство, — говорила она. — Мне просто нравится читать о людях, которые вежливы и любезны, даже если они совершают насилие, то оно кажется каким-то аккуратным, почти доброжелательным. Приятно и то, что в конце концов все проясняется.

— Как в самой жизни?

— Особенно на Западной Пятьдесят первой улице.

Я немного рассказал ей о том, как веду поиски Паулы Хольдтке, и о своей работе вообще. У меня мало общего с добросердечными английскими детективами. Отнюдь не так вежливы люди, с которыми я сталкиваюсь, и далеко не все проясняется в конце. Иной раз вообще не понятно, дошел ли я до конца.

— Я люблю свою работу, потому что она позволяет раскрываться моим навыкам и способностям, хотя мне трудно сказать тебе точно, каким именно. Мне нравится разгребать хлам фактов и событий, вписывать разрозненные детали в стройную систему доказательств.

— Похоже, ты — поборник справедливости, поражающий драконов.

— Мне редко удается исправить то, что произошло. К драконам трудно подступиться достаточно близко, чтобы можно было их поразить.

— Из-за того, что они извергают пламя?

— Скорее потому, что они скрываются в замках, — сказал я, — обнесенных рвами с поднятыми мостами.

За кофе она поинтересовалась, где я подружился с Эдди Данфи, не на собраниях ли анонимных алкоголиков? И тут же приложила палец к губам.

— Пожалуйста, не сердись на меня, — сказала она. — Ты мне уже говорил, что нарушать безымянность другого человека — против правил.

— Анонимность, — поправил я ее. — Но теперь это уже неважно. Нельзя сохранить анонимность, умирая. Эдди начал посещать наши собрания около года назад. Вот уже семь месяцев, как он бросил пить.

— А ты?

— Три года, два месяца и одиннадцать дней.

— Неужели ты считаешь дни?

— Нет, конечно. Я просто помню день своего вступления в общество, а остальное — нетрудно.

— Вы отмечаете дни вступления?

— Люди, как правило, берут слово и выступают перед остальными в день годовщины вступления. В некоторых группах или даже преподносят пирог.

— Пирог?

— Вроде тех, что дарят на день рождения. Его преподносят торжественно, а после встречи каждый получает кусочек.

— Это выглядит...

— Очень по-детски.

— Ну, я хотела сказать не совсем это.

— И напрасно. Ты была бы права. В некоторых группах принято дарить маленький бронзовый медальон, на одной стороне которого римскими цифрами обозначено количество лет, а на другой — слова из молитвы о ясности духа.

— Ясности духа?

— "Боже, даруй мне ясность духа, чтобы смириться с тем, что я не в силах изменить, мужество, дабы изменить то, что смогу, и мудрость — осознать разницу между тем и другим".

— Я ее слышала. Правда, не думала, что это молитва вашего общества.

— Ну, не думаю, что у нас есть на нее исключительное право.