— А еще?

— Галстуки модные купил. Мелочь всякую. Ботинки. Приучаю себя регулярно ходить в парикмахерскую.

— Правильно, сынок. Копейки не жалей.

— Сейчас я понял, как важно человеку иметь внешний облик.

— Еще бы, сынок, — встречают-то по одежке!

— Именно это я сейчас и усваиваю. Носовые платки и носки стираю сам.

— Это не нужно.

— Почему?

— Неужели в гостинице некому дать постирать?

— Мама!.. Я же вырабатываю внутреннюю самодисциплину. Разумеется, белье, рубашки и прочее я отдаю стирать. Но носовые платки — никогда! Это принцип, мама.

— Тебе виднее, сынок.

Мы помолчали. Телефонное время застыло, как застывает смола. И мы с матушкой были как застывшие в этой смоле божьи коровки.

— Что ты прочел в последнее время?

— Прочел?

— Из художественной литературы.

— Данте. Достоевский. Гете.

— Что прочитал из Гете, сынок?

Я съездил к Бученкову — и совершенно впустую. Надежды на ночлег в его квартире, тем более на ночлеги, не было ни малейшей. Теща шевелила губами, когда я клал в чай сахар. Я положил семь ложек. Если б она не считала, ей-богу, ограничился бы пятью. Впрочем, я знал, что сахар быстро и хорошо усваивается.

Андрюха сник. Потому что он не успел даже рта раскрыть в защиту. Теща выперла меня очень энергично и, надо отдать должное, очень обоснованно. В Москве грипп. А она всерьез боится за внука.

И на тебе — здесь действительно валялось письмо от Громышева. Алексей Иваныч расщедрился, сам написал, не на машинке. Кроме общих слов, была забавная вставка. Рассчитанная на самолюбие, которое, как известно, есть даже у ежа.

«…Мы тянем сейчас железнодорожную ветку. И один из разъездов, Олег, можем назвать твоим именем. Если хочешь, конечно. Разъезд такого-то. Звучит?.. Мы ведь помним, как много ты сделал для освоения». И так далее. И тому подобное. Тактические ходы и лесть впрямую. Дудки, Алексей Иваныч.

Бученков меня провожал. Я рассказывал ему о Гальке. А он о теще.

— Ты не обижайся, Олег, — извинялся он. — Я от нее завишу. Примак есть примак.

— Да перестань!

— Вот въедем в свою квартиру — тогда заживем.

— Пока.

— Пока, Олег.

Я торчал в библиотеке до закрытия. Томился. И смотрел в оба — как бы это и где бы это подстрелить ночлег. Но знакомых не было.

И тогда я поехал на прежнее место. Так уж человек создан. Был двенадцатый час. Тишина. Только я повесил плащ и влез в газетную нору — голос:

— Чего ты там шуршишь?

Это Зина.

— Спать ложусь.

— Ты что — здесь прописался?

Она вытянула меня из ворохов «Пионерской правды». И провела меня, не дыша, в комнату. Мы шептались.

— Только тихо.

— Ага.

— Это ведь не моя комната.

— Я помню. А где подруга?

— Она в ночную.

В квартире еще больше, чем на лестничной клетке, пахло капустой, родней и далеким детством. Жильцов здесь было немало, и по меньшей мере двое держали кошек. Сама комнатушка была меньше маленькой. Крохотная. Сверху на меня чуть не упал велосипед.

— Тише ты.

— Кто так вешает велосипеды? Повесили бы прямо на люстру.

— Не твое дело!

Так я стал ночевать у Зины. Это бывало иногда. А иногда в общежитии, у Олега-два. А иногда на вокзале. Такое было время.