— Сегодня мы будем смотреть фотки! — объявила как-то Зина. В руках у нее были два громадных альбома. Долгая и счастливая жизнь прямых, а также боковых родичей, запечатленная в особенные минуты их бытия. Зина специально для меня привезла эти пудовые альбомы из дома — из того поселка, где я так отменно перетрусил.

— Дедушке привет передала? — спросил я, принимая альбом, от которого у меня едва не прогнулись в обратную сторону колени.

— Конечно, — сказала она серьезно, она не всегда понимала шутки. — И тебе большой привет тоже.

Мы поужинали. Посмотрели фотографии. Легли спать. Лежали и болтали — я на полу, она на кровати. Она спрашивала о здоровье Гальки. Я говорил, что Галька поправляется. А Зина интересовалась нашей будущей жизнью. Как и что.

Мы засыпали. Кислый запах бродил по всей коммунальной квартире, отстаиваясь и густея за ночь. Где-то постукивала швейная машина. Это напомнило мне барак. И детство. И железные скобы, чтоб очищать ботинки от грязи. И затхлость, и вековых старух, которые забыли все и умеют лишь одно — принимать роды.

— Ты спишь? — спрашивала Зина.

И это не было намеком, ни даже тенью на какой-то намек.

Она именно спрашивала, сплю ли я.

И я — на той же чистой и нехитрой ноте — отвечал:

— Засыпаю.

Глава 10

На рынке я видел мужа Гальки — думаю, что он тоже меня засек в толпе. Но мы не попались друг другу. Не встретились. Через два или три базарных ряда я видел на его лице застывшее кисловато-недовольное выражение. Кисловато-недовольные лица были у всех. Фруктов не было.

Перебой был уже третий день. Я торчал часа два и хорошо промерз. Но я достал.

Какой-то шпендрик (он оказался мужичком лет пятидесяти) поманил меня. Пока я к нему не приблизился, я думал, что это пацаненок. Он сказал, что сегодня прибудет посылка. С проводником. Курский вокзал.

Он назвал цену, и я чуть не присел.

— Креста на тебе нет, родимый, — вырвалось у меня со злобным шипеньем.

Он только осклабился:

— Какой уж тут крест…

— А не мерзлые?

— Ну что ты!

Делать было нечего. Мы отправились на Курский. Фрукты действительно были не мерзлые. Яблоки.

Я не поехал в больницу. Я поехал на следующий день, потому что мне нужно было раннее утро. Из-за карантина внутрь все еще не пускали. Я же хотел потолковать с врачом.

Я подстерег у входа.

— Самочувствие? — переспросил врач.

Он курил на ходу. Усы его заиндевели. Мороз. Но глядел он молодцом.

— Да, самочувствие. — Я заглядывал ему в зрачки. Я хотел бы заглянуть в душу. Я был уверен, что приступаю к длительному разговору.

— Хорошее. Можно сказать, замечательное самочувствие. Скоро выписывать ее будем.

— Как?

— А так. Выпишем, и все.

И он засмеялся. Двинулся к дверям. А я как бы обалдел. Я шел по улице как пьяный. Ну вот, думал я. Вот оно.

Я шел и шел. Тут я, видимо, и простыл. В рот надуло.

Помню, что я пришел к Бученкову. Меня вдруг осенило. Не может же Галька после больницы оставаться у мужа. Ее выпишут — и ведь куда-то мне надо ее поместить.

Кроме того, мне здорово хотелось поесть. Хотя бы хлебушка. Со всем этим я и пришел.

— Ты думаешь разместить ее у нас? — У Бученкова было очень скорбное лицо.

— Да.