— А потом куда?

— А потом в степи.

Он набрал воздуху в грудь. Помолчал. И мужественно дал ответ:

— Хорошо. Согласен.

А я посоветовал. Расскажи теще правду, и она, быть может, поймет. Правду о нас с Галькой. Иногда лучше всего рассказать правду. Потому что всякий человек имеет свой тихий час. И в этот час она срабатывает. Правда.

— Объясни ей. Сам-то я где-нибудь перебьюсь. Но ведь Гальку пристроить некуда.

— Я поговорю с тещей, — мужественно подтвердил Бученков.

Теперь я хотел поесть, и желательно побыстрее, пока не нагрянули домашние Бученкова.

— Тебе кто-то звонил, — сообщил Андрюха. — Несколько раз.

— Кто?

— Не знаю. Мужской голос. Каждый день звонит.

— Кому это я нужен? — Я пожал плечами, гадать не стал.

Если это Еремеев, муж Гальки, — пожалуйста, я готов объясниться. Хотя, в общем, я могу уехать с Галькой и не давая ему объяснений. Это уж как получится. Мы ведь степняки. Мы такие — как будет, так и будет.

Как раз пришла теща — она была в магазине.

— Здрасьте, — сказал я.

— Здравствуйте.

Вернулась с гулянья и жена Андрея. С дитем. Коляска с грохотом осталась в коридоре.

— Здрасьте, — сказал я.

— Здравствуйте.

Она стала распеленывать дите, бросая на меня косые взгляды, — дескать, буду грудью кормить. Я спешно налил себе чаю. Сахар нашелся сам собой, в шкафу, в сахарнице. Спрятан не был.

— Извините. Я жду важного звонка, — сказал я, прихватил с собой стакан с чаем и хлеб — и зашлепал в коридор, где телефон.

И тут позвонили — я чуть не подавился глотком.

— Алло?

Это был не Еремеев, не Галькин муж. Это был всего лишь Сынуля.

— А-а, — сказал я. — Привет.

— Ты… ты… ты…

Он задыхался от злости.

— Родной мой, — спросил я, — что с тобой?

— Эти вещи… Сволочь… Вещи, которые…

Он ругался и плевался. Он крыл меня от и до. А ведь так нельзя. Это ж не телефонный разговор.

Я сказал:

— Если ты насчет шкафа и кухонных колонок — я верну, не трясись… Тебе их купить? Хоть завтра. Чего ты раскипятился?

— Я?.. Раскипятился?!

— Ну да.

— Сволочь! Свинья!.. А откуда взялась эта орда? Откуда?.. Эти… Эти…

— Разве они не люди?

И тут он прямо-таки зашипел. Змей Горыныч. Змея подколодная. Я даже покрутил и повертел в руках телефонную трубку — думал, что искажается звук, потому что шипенье было попросту нечеловеческое. Отбои. Из трубки посыпались короткие гудки. И несло злостью, которую он туда надышал за эти минуты.

Поразмыслив, я решил все-таки заглянуть в эту миленькую однокомнатную квартирку. Дело в том, что я сдал ее цыганам. Так что я немного беспокоился. Если уж по-честному.

Простившись с Бученковым, я помчался туда, прибыл и уже на лестничной клетке почуял что-то неладное. Дверь была приоткрыта. И сама собой ходила от ветерка. Туда-сюда.

— Добрый день, — сказал я, когда вошел.

Вошел — и на минуту потерял способность соображать. Квартира была пуста. Абсолютно пуста. Как пещера.

Посреди этой пустоты у окна стоял молодой человек, сокрушенный скорбью. Я его узнал.

— Валя, — сказал я ему, — как же так?

Валя молчал.