– Похороны… вы сказали на них, товарищ Сегеди, что Гергей…

Смотрю на его коренастую фигуру, заполнившую оконный проем. Его русые волосы кажутся мне на фоне окна еще светлее, оголенные выше локтей руки – на нем рубашка с короткими рукавами – покрыты густыми волосами, лицо бронзовое, чуть тронутое веснушками, глаза голубые. Он спокойно смотрит на меня, ждет, что я скажу дальше.

– Почему он погиб?.. – дрогнувшим голосом выдавливаю я из себя, глядя на него в упор.

Вопрос мой тонет в его глубоких, как море, голубых глазах, лишь по лицу скользит едва заметная усмешка. Впрочем, это не усмешка, а нечто совсем иное; он долго не сводит с меня скорбного взгляда, лицо его словно окаменело. Затем вздыхает, отталкивается от окна и садится напротив меня.

– Почему он погиб?.. – повторяет он мой вопрос и кивает. Затем неожиданно разводит руками и быстрой скороговоркой, словно торопясь куда то, с обычной для него беспощадной прямотой продолжает: – Почему он погиб? Потому что вы позволили ему лезть на кран. Ну, допустим, не ему лично, а другому, но туда поднялся он, ибо считал это своим долгом. От сознания своей вины вам не избавиться, товарищ Мате, хоть суд и оправдал вас. И до тех пор, пока это чувство будет жить в вашей душе и вас будут мучить угрызения совести, вы останетесь настоящим человеком. Вы поняли меня? Возможно, не совсем, ну ничего, не велика беда. Когда нибудь поймете. Нечто аналогичное бывает у командира на фронте. Посылая на выполнение особо трудного задания подразделение или вызвавшихся добровольцев, он знает, что, возможно, посылает их на верную смерть, и тем не менее обязан строго требовать от них его выполнения, подчас именно поэтому ему самому было бы легче пойти вместо них. Но нельзя. Он командир. И немало погибнет рядовых солдат, прежде чем родится окончательная победа. Судьба Гергея – это участь рядового солдата самой передней линии фронта. Вы служили в армии, товарищ Мате?

– Нет, не пришлось. На войну по возрасту не взяли, потом Гергей…

Он смеется:

– Опять Гергей. Ваша жизнь переплелась с жизнью Гергея.

Острие копья попало в цель, хотя тот, кто бросил его, возможно, и не желал этого. Не могу глядеть на него. Встаю, подхожу к окну, смотрю на площадь.

– Вы нервничаете, товарищ Мате? – откуда то издалека долетает до меня по прежнему спокойный голос Сегеди. – Может быть, что то неладно? Приговор вынесли окончательный?

Я молчу. Он продолжает:

– Зря нервничаете. Это, как я уже сказал, вопрос далеко не внешний, а сугубо внутренний, и важно лишь то, чтобы вы извлекли из него полезный урок и сделали правильные выводы для себя на будущее. Это должно придать вам новые силы. На заводе много неполадок, сосредоточьте на них все свое внимание. Станкостроение…

Я поворачиваюсь, смотрю ему прямо в глаза, он продолжает говорить:

– …пожалуй, самое главное направление, на котором нам сейчас предстоит вести бой. Вы командир. В лице героически погибшего Гергея вы потеряли своего бесстрашного разведчика, одного из лучших бойцов…

Я не в силах больше молчать, перебиваю:

– Но ради чего? Скажите! Или, если хотите, ради кого? Вместо меня? Или за самого себя?

– За коллектив, – отвечает Сегеди.

– Стало быть, за трусов, за маловеров, за изнеженных бездельников, за шкурников и прочих нравственных уродов. – Я делаю глубокий вдох. – Одним словом, за предусмотрительных, которые, прежде чем что либо делать, прикидывают, что они будут с этого иметь, выгодно ли им; они вместо «За мной!» предпочитают кричать «Вперед!».