Сажусь на расшатанный стул против грудастой кинозвезды, она строит мне глазки, слышу доносящиеся обрывки английских фраз, кое что понимаю, далеко не все, изредка из зала доносится смех публики, кто то входит с улицы, покупает билет, уходит, в дверях задерживается и загораживает свет; мрак в фойе становится еще гуще.

Гулко отдается звук тяжелых шагов по деревянной лестнице.

Я встаю.

Вниз осторожно спускается грузная седая женщина; на носу у нее еле держатся очки, как у Ученого из сказки о семи гномах. Сойдя вниз, она водворяет на место металлическую оправу, поднимает голову вверх, чтобы получше видеть через стекла очков, замечает меня и сразу же устремляется вперед, протянув ко мне руки.

– Старикашка! – восторженно произносит она, тиская и обнимая меня.

Мужчина в бриджах с любопытством посматривает на нас, кассирша перестает разгадывать кроссворд, высовывается из своего окошечка, чтобы лучше видеть происходящее.

– Тетя Йолан, – говорю я, и по всему телу у меня разливается какая то слабость.

Мы все стоим в обнимку, затем я пытаюсь высвободиться из ее объятий, но она по прежнему прижимает меня к себе, увлекает к стоящему у стены стулу, бросает взгляд на мужчину в бриджах, прикидывая расстояние до него, и понижает голос, но не перестает выражать свой восторг.

– Старикашка, каким ветром тебя занесло? Как это ты вспомнил свою тетку? Выглядишь совсем молодцом! А ну ка, дай полюбоваться на тебя! – И она тотчас вскакивает, стоит, чуть сгорбившись, как ревматик, кладет руку мне на плечо. – Гляди ка, у тебя тоже седина в волосах! Так ты еще больше похож на отца. – Она вздыхает, молчит, задумавшись о чем то.

– Тетя Йолан, – говорю я невпопад, без всякой последовательности, – умер Пали Гергей.

Она смотрит на меня, снимает с моего плеча руку, еще больше наклоняется вперед, широко разводит, а затем соединяет руки и, как религиозные старушки, подносит их к губам.

– Да что ты говоришь? Умер? Неужто правда? Просто не верится! Что же стряслось с ним?

– Ничего особенного, – отвечаю я. Затем во мне вспыхивает злобный цинизм и я добавляю: – Погиб из за своей сознательности.

Она не понимает, ладони ее все еще сложены вместе и пальцы касаются губ. «Пресвятая дева Мария любуется младенцем», – невольно приходит мне на ум.

– Забрался на подъемный кран и свалился. – Я словно выплевываю эту фразу. Затем объясняю все по порядку, но стараюсь ни словом не обмолвиться о своей собственной роли.

Мужчина в бриджах, явно сгорая от любопытства, шаркая ногами, приближается к рам в надежде услышать какую нибудь сплетню, а кассирша даже выходит из будки. Йолан не обращает на них никакого внимания, растерянно топчется на месте, сетует, упоминает бога, хотя уже полвека не верит в него.

– А вы, тетя Йолан, как поживаете? – в свою очередь спрашиваю я.

– Хорошо, племянничек, хорошо… – говорит она таким голосом, словно кого то оплакивает на похоронах.

– Эй, Йолан! – окликает ее мужчина в бриджах и, когда старушка переводит на него взгляд, кивает в противоположный угол фойе, где на полу валяются скорлупа от орехов и бумажный комок.

– Да, сейчас, – деловито отвечает Йолан, смотрит на меня, собираясь, видимо, что то сказать, а сама роется в кармане фартука, достает ключ, подходит к узенькой двери, за которой нечто вроде чулана, берет веник, совок и медленными, осторожными движениями, чтоб не поднять пыль, собирает мусор.

Я не могу смотреть на эту аккуратно и старательно выполняемую операцию. Отворачиваюсь.

Хлопает дверь. Йолан подходит ко мне, смахивает с платья какую то невидимую соринку, затем вынимает носовой платок и вытирает руки. Не знаю, может, мне только кажется, но противный запах плесени, прелой пыли становится невыносимым, меня начинает мутить.