– Простите, – оправдывается секретарша, – но, если вы через минуту смогли бы еще раз позвонить, я…

– Благодарю, не надо. Не забудьте оставить ключ.

Кладу трубку и, отыскав в кармане еще один жетон, тут же набираю другой номер.

– Прошу товарища заместителя министра. Да, это я, Янош Мате… Товарищ Фюлёп, кажется, звонил? Будьте добры, соедините… Я подожду.

На Шорокшарском шоссе жизнь бьет ключом, оно дышит, грохочет. Мимо меня проносятся машины, фургоны, едут подводы; по шоссе везут овощи, кирпич, мясо, цемент.

– Алло! Будьте добры, погромче. Не может? А когда?.. Хорошо, уточните, я подожду.

Мне почему то вспоминается стихотворение давно забытое, но, видимо, хранившееся где то в глубине сознания. Фрейд бы сумел ответить, почему и почему именно сейчас оно пришло мне на ум.

Слышу, как говорят: «кто то», «никто» или «некто».

Не отпирайтесь, на свете действительно много таких.

Но попробуйте к ним присмотреться. Каждый великое чудо.

В глазах – мука немая и жажда любви.

В душе – нетленная память о пережитом и ушедшем.

Так же, как и в твоей душе.

Разум венчает все это, подобно монаршей короне.

Ведь каждый по своему царь .

– Да, я слушаю… Не удалось поговорить с ним? Может, мне прийти сейчас? Как вы думаете?

Вспомнил! Их написал Фитцель, Линкольн Фитцель. Стихотворение называется «Кто то». Стихи случайно попали мне в руки, когда я учился в институте.

В телефонной будке было душно, я вытираю вспотевший лоб и иду дальше.

«Кто то. Никто. Кто то. Никто. Кто то. Никто…» – выстукивают в такт мои шаги.

6

– Вы вызывали меня, товарищ Фюлёп? – спрашиваю я.

Он с удивлением смотрит на меня. Стоит передо мной, худой, высокий.

– А я думал, ты сам зашел. Мне просто хотелось поздравить тебя с благополучным исходом, с оправданием и условиться о том, чтобы ты зашел в начале будущей недели. Ведь сегодня у тебя совещание, к тому же суббота? – Последние слова он произносит вопросительно, подняв брови.

Я молча усаживаюсь в кресло. Садится и он. Берет сигарету, неторопливо закуривает, затем разламывает ее пополам и дымящуюся половинку вставляет в янтарный мундштук. Проделывает он эту операцию тщательно, голову склоняет набок, чтобы дым не попал в глаза, щурится, и вид у него такой сосредоточенный, будто он занят сейчас самым важным делом на свете.

С Андрашем Фюлёпом я знаком, пожалуй, лет десять. Мы встречались на философских диспутах, там и познакомились. Но знакомство наше долго оставалось шапочным, я даже не знал, где он работал, и до сих пор не знаю, какой он пост занимал в то время. Одно могу сказать: спорили мы с ним отчаянно. Он лет на пять старше меня, высокий, худой, темноволосый мужчина, когда то работал слесарем, окончил вечерний факультет политехнического института. Снова мы с ним встретились здесь, в этом кабинете, в шестьдесят первом году.

– Я ушел с совещания, – помедлив немного, признаюсь я. – Убежал как угорелый. Не дает покоя этот случай с Гергеем…

Он перестает возиться с сигаретой, мундштук застывает у него в руке, окурок слабо дымит… Я принимаю его за мостовой кран, вижу взбирающегося вверх человека… Встряхиваю головой.

– Тебя ведь оправдали. В чем же дело? – спрашивает он с некоторым недоумением.

– Видишь ли, товарищ Фюлёп, – говорю я, не в силах сдерживать рвущийся наружу поток слов, – меня преследует все это, особенно после суда. Я заявил там, что виновным себя не признаю, и тогда действительно так и думал. Но теперь твердо убежден, что сказал неправду.