«Интересы завода здесь ни во что не ставят!» – звенит у меня в ушах мой собственный голос.

Холба шевелит губами, изредка для большей убедительности кивает головой, машинально сметает со стола пепел, поправляет галстук и говорит, говорит. Ромхани закрыл глаза, сложил на животе руки, откинулся назад, дремлет или вдыхает аромат герани; толстяк Сюч о чем то задумался, может быть, вспоминает Гергея, своего предшественника; директор сольнокского филиала Чечи ковыряет в ушах…

«Интересы предприятия… – звучит, как магнитофон, у меня в голове. – Товарищи, сегодня передний край классовой борьбы – производство. Товарищ Гергей принес величайшую жертву на этом фронте…» Чей это голос? Да, это голос Сегеди, из райкома партии, когда он произносил речь на похоронах.

Я озираюсь по сторонам. «Вот они, фронтовики, – мелькает у меня мысль. – Я, они, мы все. Передний край. Если бы Гергею удалось, слова Холбы сегодня гремели бы, как победный марш». Перед моим мысленным взором предстают огромные очки, над ними высокий лоб, а под ними шевелящиеся губы, они невнятно произносят: «Признаете себя виновным?» И я вдруг громко, во всеуслышание отвечаю судье:

– Нет!

Кровь ударяет мне в голову, я смотрю на Холбу, он замолкает, глядит на меня широко раскрытыми глазами, думает, наверно, что я что то еще скажу или возражаю против того, о чем он сию минуту говорил. Все смотрят на меня. Я еще больше краснею и чувствую, как моя рубашка становится влажной от пота.

– Товарищи… интересы производства… – беспомощно лепечу я. Под устремленными на меня недоуменными взглядами медленно поднимаюсь. – Товарищ Холба, – с трудом выдавливаю из себя, – пожалуйста, продолжай… Я…

Пошатываясь, я выхожу в приемную.

5

Вахтер, завидев меня, кричит шоферу:

– Дюси и и!

– Не надо, – останавливаю его. – Я пройдусь пешком.

Ветер дует со стороны площади Борарош. Я поворачиваюсь к нему лицом и медленно бреду вперед.

Сбежал.

От чего?

Магнитофон не перестает твердить одни и те же слова. То они сливаются в сплошной гул, то звучат членораздельно; в паузах я слышу голос Холбы, который то повышается, заглушая голос Пали и мой собственный, то лишь служит фоном: «Склад полуфабрикатов забит до отказа; одними деталями хоть Дунай пруди, а других в запасе всего на два три дня. Вот в чем беда. Все упирается в сборщиков. Мечутся без толку, собирают, разбирают, подгоняют, выполняя работу, которую обязан выполнить цех первичной обработки… Из за нехватки деталей стоимостью в несколько форинтов задерживается выпуск продукции на сотни тысяч форинтов. Вот в чем зло, а не в том, что изделия устарели. За минувшие два года…»

Прохожу мимо телефонной будки. К счастью, нащупываю в кармане жетон для автомата.

Отвечает секретарша.

– Дорогая Мацока, если я не вернусь до вашего ухода, сложите все в мой письменный стол, ключ оставьте у вахтера.

– Ой, товарищ директор! – восторженно восклицает секретарша. – Вам звонили из министерства.

– Кто?

– По моему, товарищ заместитель министра…

– По вашему? Что значит «по вашему»? Сколько раз говорить вам… – Я умолкаю, охваченный какой то апатией.

– Простите, – оправдывается секретарша, – но, если вы через минуту смогли бы еще раз позвонить, я…

– Благодарю, не надо. Не забудьте оставить ключ.

Кладу трубку и, отыскав в кармане еще один жетон, тут же набираю другой номер.

– Прошу товарища заместителя министра.