Лестно было слышать это и в то же время совестно. К тому же я терзался сомнениями, подозрениями и даже думал, что он просто из зависти всячески препятствует моему продвижению вперед. Перспектива просидеть пять шесть лет на студенческой скамье, признаться, смущала меня, и мне очень не хотелось упускать другую возможность. В силу всех этих причин я все еще пытался противиться.

– Послушай, товарищ Гергей, – переходя на официальный тон, ответил я, – допустим, я последую твоему совету, соглашусь с тобой. Но имей в виду, с большой неохотой иду я на учебу. Считаю этот путь слишком медленным, долгим, пожалуй, больше того – напрасной тратой времени. Пусть даже не существовало бы возможности поступить на офицерские курсы, но разве здесь, на заводе, как и в любом другом месте, мало требуется руководящих кадров. Иной раз днем с огнем не найдешь подходящего человека на тот или иной ответственный пост. Думаю, мне тоже можно бы доверить какой нибудь из них, где я мог бы приносить больше пользы партии. Не кажется ли тебе, что на данном этапе классовой борьбы отвлекать человека на полдесятилетия – непозволительная роскошь?

Пали вынул ключ из ящика, положил его на середину стола, откинулся назад и уставился на него, как на какую то диковинку.

– Яни, – негромко, но многозначительно произнес он. – Институт, как я уже сказал, моя давнишняя мечта в отношении тебя, и, признаюсь, я всегда глубоко переживал, когда осуществить ее мешало что то. Ты спрашиваешь, позволительная ли роскошь отрывать человека от работы на целых пять лет на данном этапе классовой борьбы? Ты прав. Непозволительная. Но лишь в том случае, если ограничиться пятью годами и не видеть того, что будет дальше. Ты полагаешь, что за эти пять лет удастся все решить? Классовая борьба станет пройденным этапом, мы одержим окончательную победу над врагом и наступит рай на земле?

– Если только не будет войны, – вставил я.

– А если будет война, ты сможешь пойти в армию и из института. Тебе сколько лет? Двадцать два? Или двадцать три? Вот бы мне столько! Вовсю прыть помчался бы я в институт, как, бывало, бежал с мячом по краю, оставив позади преследовавших меня защитников. Но сейчас мне не уйти от них, не вырваться на простор, я плотно прикрыт. Поэтому отпасовываю мяч тебе. Пойми же наконец. Пройдет время, все станет на свое место, и, как ты думаешь, на чьи плечи ляжет потом забота о производстве? Рабочих, надежных и ненадежных, у нас хватает, и даже с избытком. Но своих технических кадров мы не имеем. Все они достались нам, черт возьми, от старого режима. Мне думается, нам уже нельзя тянуть с этим делом и нужно как можно скорее побольше таких, как ты, посылать в институты. Между прочим, имей в виду, я позабочусь, чтобы во время учебы ты получал не меньше, чем зарабатываешь сейчас.

– Оставь. Пали, разве в этом дело…

Смущенный тем, что он постепенно выбил у меня все аргументы, я чувствовал, как во мне растет стремление не подчиниться его воле. Особенно меня раздражало то, что, докурив сигарету и выбросив окурок за окно, он принялся ковырять спичкой в зубах, время от времени сплевывая под стол.

– А в чем же? – приглушенным голосом, так как ладонь прикрывала рот, спросил он.

– Разве я могу что нибудь изменить? Ведь все равно будет по твоему.

4

Получив аттестат зрелости, я успешно сдал экзамены в институт. Единственное, что повседневно связывало меня теперь с заводом, – это спорт. Я по прежнему играл в заводской футбольной команде. Недавно Пали избрали, в дополнение ко многим другим его обязанностям, и председателем спортивной секции. Во вступительном слове на организационном собрании он сказал, что его поставили бы в тупик, если бы ему пришлось определить, какая из его обязанностей важнее.