Холба посоветовал мне идти инженером в малый сборочный цех. По правде говоря, я предпочел бы любой другой участок, а не тот, где меня все знали еще крановщиком. Но он настоял на своем. Самым неприятным было то, что Холба, придя со мной в цех, так представлял меня мастерам, будто я впервые пришел сюда.

Через некоторое время меня избрали в партком, в правление спортивной секции – играть в футбол, к сожалению, я уже не мог, не оставалось времени на тренировки, – в завком, где я ведал курсами повышения квалификации, организацией трудового соревнования.

6

Вскоре мне пришлось возглавить и партийную организацию, так как Пали отправили в санаторий.

Незадолго до того главный инженер Холба довольно часто и подолгу просиживал у Пали, не раз я по какому нибудь неотложному делу стучался к ним, но Пали отвечал:

– Зайди попозже!

Когда я интересовался, о чем это они секретничают, Пали коротко отвечал: мол, по заводским делам, но в подробности не вдавался.

Помню, я докладывал Пали о профучебе, когда раздался стук и дверь, а затем показалась голова Холбы.

– Минуточку, товарищ Холба, – сказал Пали.

Тот прикрыл дверь, я продолжал докладывать, но вижу, Пали не слушает. Тогда я встал.

– Товарищ Гергей, лучше мне зайти после, это дело не срочное.

Он тотчас поднялся.

– Не обижайся, загляни через полчасика.

Через полчаса я опять пришел, но его уже не оказалось на месте. Немного постояв у закрытой двери, я спросил у проходившего мимо рабочего, не видел ли он Гергея.

– По моему, он пошел в сторону раздевалок, – ответил тот.

Я заглянул в душевую, в уборную, а затем принялся открывать по очереди двери раздевалок. Дверь последней кабины была заперта, и ключ находился в замочной скважине изнутри. Прислушавшись, я уловил тихий стон, похожий на поскуливание побитой собаки. Резко нажав на ручку, я постучал в дверь.

– Эй, кто там есть?

Поскуливание прекратилось.

Я снова постучал, затем стал изо всех сил барабанить в дверь.

– Пали, это ты?

– Иди к черту, – немного погодя послышался ответ.

«Ну, теперь то уж я ни за что не уйду», – подумал я.

– Сейчас же открой!

Он молчал. Я понял, остро почувствовал: стряслась беда.

– Открывай, иначе взломаю дверь!

Щелкнул замок.

Передо мной стоял Пали, постаревший, убитый горем, весь в слезах.

На следующий день его отвезли в санаторий для нервнобольных. Курс лечения продолжался долго, его лечили сном, а когда дело пошло на поправку, продержали еще несколько недель.

Его душевное потрясение было вызвано несчастьем, постигшим Шани Кароя.

Шани Карой, худощавый, высокий, сутуловатый, очень веселый парень, который всегда что нибудь напевал или насвистывал, работал у нас плакировщиком. В его лице был похоронен незаурядный скульптор. Улучив свободную минуту, он с помощью паяльника ловко мастерил человеческие фигурки, собачек, домики. Однажды изготовил даже скульптурные портреты всех игроков нашей футбольной команды. Шани Карой был удостоен высокого доверия: когда меня приняли на подготовительный факультет института, Пали, ни минуты не колеблясь, рекомендовал его на офицерские курсы, поскольку военная комиссия настаивала, чтобы завод откомандировал кого нибудь в их ведение.

Слухам о событиях, связанных с процессом Райка, Пали вначале не верил, не придавал им никакого значения и вообще ни с кем не хотел разговаривать на эту тему, даже со мной.